May 23rd, 2019

«ПЕТЛЯ СТОЛЫПИНА» (9)


Памятник П.А. Столыпину в Москве. Установлен 27 декабря 2012 г. у Дома Правительства РФ.


ДЕНЬГИ И ВЛАСТЬ



О деятельности Петра Аркадьевича, направленной на раскол СРН, свидетельствовали многие.
«Оппозиция правых тем и опасна была Столыпину, – писал тот же Ю.С. Карцов, – что отвечала она тайным желаниям Царя и Его приближенных. Правые укоряли Столыпина, что он отдавливает Царю ногу, и называли его узурпатором. Столыпин отплачивал им той же монетой и заподазривал их лояльность. Правая партия, если бы она объединилась и распространилась на всю Империю, приобрела бы огромное политическое значение. Весьма понятно, в заботе о собственной власти, подобного объединения не могла допустить бюрократия.
Начальник Охраны генерал Герасимов с откровенным цинизмом заявил председателю Союза Русского Народа А.И. Дубровину: “Мы перессорили крайних левых. Теперь ваша очередь. Мы перессорим вас так, что вы вцепитесь друг другу в волосы”.



П.А. Столыпин с Министром Императорского Двора бароном В.Б. Фредериксом на палубе Императорской яхты «Штандарт». Рига. 1910 г.

Divide et impera [Разделяй и властвуй (лат.)]. Подкупом и наградами прельщал главарей правой партии и переманивал Столыпин на свою сторону и, разъединяя партию, способствовал образованию новых организаций. Такая политика сеяния розни дискредитировала сторонников Монархии в глазах общественного мнения и гибельно отозвалась на самой идее Монархии. В погоне за милостями начальства, на радость и потеху противников Царской власти, правые ссорились между собою и закидывали друг друга грязью. Люди более самолюбивые и с положением отошли от монархизма и примкнули к партии националистов, которой особенно благоволил Столыпин. Монархистами остались лишь те, которые не брезгали водиться с Департаментом полиции и получать деньги из десятимиллионного секретного фонда, или те немногие, которые не хотели поступиться полнотою Царской власти и которым вследствие этого (и впоследствии, после 1917 г., прибавим мы. – С.Ф.) некуда было деться» (Ю.С. Карцов «Хроника распада. П.А. Столыпин и его система». С. 112-113).
Об этом следователям ЧСК летом 1917 г. говорил и Н.Е. Марков:
«Соколов: В чем выражалось неблагоприятное отношение Столыпина?
Марков: В том, что он всячески, через своих подчиненных, поддерживал рознь в Союзе. Зная совокупность политики Столыпина, как к нам относились на местах, как наших союзников преследовали и выгоняли со службы, можно убедиться в том, что по внешности к нам относились хорошо и даже субсидировали, а в сущности нас уничтожали.
Соколов: Вы сказали: “всячески поддерживали рознь”. Что это значит, каким путем министр внутренних дел поддерживал рознь между отдельными организациями?
Марков: Способы мне не известны, но известно, что мою идею и идею моих ближайших единомышленников всячески расстраивали, а идея была создание единого монархического органа.
Соколов: Каким же способом административного воздействия или какого-либо иного образа действий министр внутренних дел мешал вашей идее осуществиться?
Марков: Так, конкретно отвечать на этот вопрос очень трудно. Политика его влекла к розни; например, одним союзам покровительствовали на местах, а другие преследовались.
Соколов: Каким союзам покровительствовали и какие преследовали?
Марков: Это зависит от географии. Рознь поддерживали всячески: в одних городах поддерживали наших, в других – дубровинских, в третьих – третьих, во всяком случае, эта разность правительственного отношения несомненно имела значение» («Падение Царского режима. Т. VI. С. 194-195).



Николай Евгеньевич Марков.

Далее Н.Е. Марков уточнил: «Столыпин […] не желал уничтожения Союза, но боялся слишком большого его усиления» (Там же. С. 201). По-иному о том же самом писал генерал А.А. Мосолов: П.А. Столыпин «понимал симпатии Царя к правым и пошел навстречу им, но лишь настолько, насколько они были ему [Столыпину] нужны» (А.А. Мосолов «При Дворе последнего Императора». С. 184). Однако «понимал» не значит, разумеется, что одобрял.
По словам видного деятеля черносотенного движения Е.А. Полубояриновой, П.А. Столыпин выделил в 1906 г. дубровинскому Союзу субсидию в 150 тысяч рублей с тем, чтобы большая ее часть была потрачена на проведение в Думу В.М. Пуришкевича. «Это было желание самого Столыпина» («Союз Русского Народа». С. 39-40).
Начавшееся с 1909 г. субсидирование СРН П.А. Столыпин пытался использовать и для давления на «союзников». «Столыпин пробовал, – говорил Н.Е. Марков, – но я не соглашался, потому что ставил условие, что они [деньги] не должны стеснять нас в свободе нашей деятельности. Так что попытки были, но успеха не имели. Относительно позднейших министров я такого случая не помню. […] Как сам Столыпин относился по существу враждебно, так, конечно, относилась и вся администрация. […] Выдача денег вовсе не свидетельствует в государственных делах о симпатии; я думаю, тому много примеров. Иногда бывает обратное – желая нанести вред, можно выдать деньги. Такие бывают композиции» («Падение Царского режима». Т. VI. С. 181, 188, 194).



«Наши шантеклеры». П.Н. Милюков, А.И. Гучков, граф В.А. Бобринский, В.М. Пуришкевич, Е.П. Гегечкори. Шарж В. Арнольда.

Николай Евгеньевич говорил о попытках со стороны П.А. Столыпина «влиять в желательном направлении на газеты» «союзников». Линия премьера была «в поддержании Правительства, в частности, Министерства внутренних дел». Однако черносотенная пресса, по словам Н.Е. Маркова, «часто нападала на отдельных министров и довольно резко, а это, конечно, не нравилось» (Там же. С. 198).
Не обходили вниманием в правой прессе и самого П.А. Столыпина.
23 марта 1907 г. П.Б. Струве в бюджетной речи в Думе озвучил статью, опубликованную в 65-м номере газеты «Русское Знамя»: «Да будет ведомо Столыпину, что русский православный народ только смеется над его словами: “не запугаете”. Когда-нибудь настанет время, и время это наступит очень скоро, когда мы не позволим дурманить русских граждан обещаниями заморской конституции, кадетскими бреднями. Нет, все говорит за то, что настала пора покончить все политические счеты с нынешним Столыпинским министерством» (В.А. Маклаков «Вторая Государственная дума». М. 2006. С. 287).



«Русское Знамя» – самая популярная ежедневная монархическая газета, выходившая в Петербурге с ноября 1905 г. по февраль 1917 г. под редакцией военного врача А.И. Дубровина. Центральный печатный орган Союза Русского Народа.

Причина этой коллизии в свое время была раскрыта одним из правых деятелей: «Националисты и монархисты… питают безграничную преданность только к своему Царю и считают себя верноподданными только Царя, но отнюдь не Его министров». В черносотенных организациях прекрасно осознавали разницу между «Священной Особой Помазанника Божия и Его слугами, которых Он может одним мановением возвратить в “первобытное состояние”, если они не оправдают Его доверия» (А.А. Иванов «Последние защитники Монархии. Фракция правых IV Государственной думы в годы Первой мiровой войны (1914 – февраль 1917)». СПб. 2006. С. 76-77).
В ответ на обвинение в получении Союзом Русского Народа денежных субсидий от Правительства Н.Е. Марков с достоинством отвечал: «…Мы не считаем ничего дурного в том, что партия, поддерживающая Монархию, получает от Правительства своего Монарха помощь, как партия, поддерживающая еврейство, получала помощь от еврейства» («Падение Царского режима». Т. VI. С. 180).
Итак, деньги брали – и критиковали. За дело, в их представлении.
Это, конечно, было выше понимания либеральных политиков, адвокатов и журналистов, осуществлявших свою деятельность и живших за счет еврейских денег. Все они были куплены на корню. И – попробуй пикни! Несанкционированный шаг влево или вправо – и прощай достаток, а, может, и нечто большее…
Но вернемся к премьеру…
«Меня угнетает мысль, – писал 12 декабря 1911 г. Одесский градоначальник генерал И.Н. Толмачев, – о полном развале правых. Столыпин достиг своего, плоды его политики мы пожинаем теперь; все ополчились друг на друга» («Воинство Святого Георгия». С. 97).
«По приказу Столыпина, – утверждает современный исследователь монархической правой А.Д. Степанов, – Департамент полиции перлюстрировал переписку правых, за лидерами монархистов была установлена слежка. Орган Союза Русского Народа газета “Русское Знамя” регулярно подвергалась цензурным репрессиям, порою более безжалостным, чем либеральные издания. За пять лет, с декабря 1905 по декабрь 1910 года на газету было наложено шесть штрафов на весьма внушительную сумму в 11 тысяч рублей, орган Союза получил 13 предупреждений и “обращений внимания”, 18 номеров газеты было изъято…» («Воинство Святого Георгия». С. 90).
Как писал уже в эмиграции упоминавшийся нами Б.А. Пеликан, «Правительство разрушило сильную и деятельную единственную организацию Союза Русского Народа и, разрушив ее, не сумело организовать другую» (Б.А. Пеликан «Черносотенство» // «Русский Стяг». Белград. 1926. № 14. 30 августа/ 12 сентября. С. 4).
Однако справедливости ради, следует сказать, что в раскол черносотенного движения немалую лепту внесли и сами его лидеры. «…Столкновения личных амбиций и самолюбий, – справедливо отмечал В.М. Клыков, – вносили разброд и шатание в ряды союзников […] …Черносотенцы уничтожали сами себя. “И как Правительству опираться на нас, – с горечью писал архимандриту Макарию (Гневушеву) о. Иоанн Восторгов, – если мы сами друг друга едим”» («Воинство Святого Георгия». С. 31, 34).
Хороший урок в связи с этим преподал о. протоиерею Г.Е. Распутин. «В 1913 году, – рассказывал о. Иоанн, – когда я жил в Москве в Епархиальном доме, ко мне после всенощной под Вознесенье заявился Распутин и на мой вопрос, откуда, ответил, что от митрополита Макария зашел ко мне. “Ты меня ругаешь, – начал Распутин, – а я тебе зла не желаю”, – и указал на одно совершенно частное собрание в Петербурге, на котором присутствовал Скворцов и на котором я резко отозвался о Распутине. “Ты вот назвал меня проходимцем, а я тебе добра желаю…”» (Ф.П. Симпсон «Постановление Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства» // А.А Искендеров. «Закат Империи». М. 2001. С. 383. Со ссылкой на: ГАРФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 479).

О Г.Е. Распутине и о. Иоанне Восторгове см.:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/114930.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/115115.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/35608.html



Протоиерей Иоанн Восторгов (1864–1918) – известный проповедник, миссионер, духовный писатель, деятель монархического движения. В 2000 г. прославлен Русской Православной Церковью в лике святых. Память 23 августа по юлианскому календарю в Соборе Святых Новомучеников и Исповедников Российских.

Министр внутренних дел Н.А. Маклаков говорил о правых организациях, как об «области сплошного разочарования. «…В сущности, – утверждал он, – это была одна грусть. Я сочувствую принципам в чистом виде, потому что исповедывал их с самых юных лет. Я, по крайней мере, не безнадежно смотрел на самый строй, а смотрел безнадежно на людей, которые занимали те или другие места. Зачастую приходили просить денежной помощи, субсидии. Потом начиналась Бог знает какая грязь, друг на друга взводили обвинения, разобраться не было возможности, грызли друг друга, разногласия и клевета выступали в печати. Одним словом, получалось впечатление такого чада, что иной раз думалось – лучше бы не было того, что было» («Падение Царского режима». Т. III. М.-Л. 1925. С. 104).
В очередной раз подтверждалась непреложная истина: «Всякое Царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит» (Мф. 12, 25).
В критические предпереворотные дни действенную помощь Русской Власти оказали немногие черносотенцы.
Вспомним здесь глубокие по своей проницательности статьи, письма и телеграммы председателя Народной Монархической Партии купца Н.Н. Тихановича-Савицкого, принимавшегося, и весьма благосклонно, Царицей. Даже будучи в заключении у временщиков, он не переставал выдавать политический прогноз. «…Муж говорит, – писала в июне 1917 г. А.Ф. Керенскому супруга астраханского монархиста, – Правительству следует принять во внимание, что в непродолжительном времени власть перейдет к толпе и солдатам, сторонникам Ленина, и политические заключенные могут подвергнуться смертельной опасности» (П.Ш. Чхартишвили «Черносотенцы в 1917 году». С. 136). Как мы помним, всё так и случилось.



Нестор Николаевич Тиханович-Савицкий (1866 – после июля 1917) – председатель Астраханского отдела Союза Русского Народа, а затем Астраханской монархической партии.

К нему, как, впрочем, и ко многим другим черносотенцам, с полным основанием можно отнести слова думца, либерала и масона В.А. Маклакова: «..В своих предсказаниях правые оказались пророками. Они предрекали, что либералы у власти будут лишь предтечами революции, сдадут ей свои позиции. Это был главный аргумент, почему они так упорно боролись против либерализма» (В.А. Маклаков «Из прошлого» // «Современные Записки». Т. 38. Париж. 1929. С. 290).
Стоит также вспомнить и о посещении заседания Совета министров 25 февраля 1917 г. группой известных правых членов Государственного Совета (А.А. Ширинский-Шихматов, А.Ф. Трепов и Н.А. Маклаков), настойчиво предлагавших ввести в Петрограде осадное положение (Е.Д. Черменский «IV Государственная дума и свержение царизма в России». М. 1976. С. 278-279).
Однако всё это факты единичные.
Современным авторам, пишущим о черносотенцах и разделяющим провозглашавшиеся ими благородные принципы (которым, к сожалению, многие из них сами не следовали), конечно, очень бы хотелось видеть их героями без страха и упрека, «Донкихотами Самодержавия» (А.А. Иванов «Последние защитники Монархии». С. 30). Но, увы, не получается…
Дурной шуткой выглядит обложка недавно вышедшей книги «Последние защитники Монархии» с шестью медальонами-портретами черносотенцев. Два из них принадлежат В.М. Пуришкевичу и А.Н. Хвостову, роль которых в крушении Русского Царства вряд ли кто из находящихся в здравом уме и твердой памяти станет ныне отрицать.




А вот названия некоторых очерков в юбилейном сборнике к 100-летию Союза Русского Народа «Воинство Святого Георгия» (СПб. 2006):
«Верный Богу, Царю и народу» – об А.И. Дубровине, пакостившем перед лицом чекистов ангельский образ Царицы-Мученицы Александры Феодоровны (причем, как это явствует из библиографии к очерку, автору его эта публикация протоколов хорошо известна).
«Крестный отец Союза Русского Народа» – о профессиональном клеветнике на Царя, Царицу, всю Их Святую Семью генерале Е.В. Богдановиче.
«Русский крестоносец» – о другом клеветнике на Царскую Семью и Их Друга, священнике Владимiре Востокове, в марте 1917 г., Великим Постом служившего по случаю переворота благодарственный молебен, облачившись в пасхальные красные ризы.
«Истинно-русский грузин» – о ялтинском градоначальнике И.А. Думбадзе, планировавшем демонстративное убийство Царского Друга во время пребывания в Крыму Императора, Императрицы и Их Детей.
Речь, как видим, идет не об отдельных согрешениях, о которых Церковь говорит, что нет такого человека, который поживет и не согрешит, а о сознательных и убежденных нарушителях присяги своему законному Государю, т.е. о государственных преступниках.
Момент истины для черносотенцев наступил в марте 1917 года. Нет сомнения, многие из них жестоко пострадали. «…Я беглец, скрывающийся от нападения врагов, – заявил следователям ЧСК Н.Е. Марков в июле 1917 г., – и не знаю того, что делается […] Мы все уничтожены, мы фактически разгромлены, отделы наши сожжены, а руководители, которые не арестованы, – в том числе и я, пока не арестован, – мы скрываемся» («Падение Царского режима». Т. VI. С. 191).
Но и сопротивления ведь не было оказано никакого.
Если быть до конца честным, то сегодня, конечно, нельзя не задаться вопросом: «…Что этот “Союз” спас? Что спасла эта “русская партия”? Она ничего не спасла, но многое погубила. И список погубленного – в мартирологе жертв Империи. Напоминаю не для того, чтобы его предъявлять, а для того, чтобы понимать, что к чему. Если бы хоть что-то было спасено! Если бы на основе этих судорог (энергия – это всегда судорога) произросла великая русская жизнь. Так ведь ничего не произросло! Потому что не для произрастания изначально создано было» («Наш Современник». 2007. № 9. С. 189).




Русский мыслитель И.А. Ильин с понятной горечью писал: «Упорное противодействие левых Дум, “Выборгское воззвание” и убийство П.А. Столыпина в присутствии Государя – всё это говорило языком недоверия к Престолу, языком ненависти и угрозы. А между тем никакого отпора этим угрозам, никакой безкорыстно-монархической мобилизации общественности, никакого искреннего организованного порыва к Престолу в стране не наблюдалось. Русский народный монархизм оставался пассивным и не давал Династии живого ощущения – доверия, любви, поддержки, весомости и единения. При таком положении дел воля Государя могла почувствовать себя изолированной, одинокой, безсильной…» (И.А. Ильин Собр. Соч. Т. 2. Кн. II. М. 1993. С. 104).
«Многие перестроились в марте 1917 года, – пишет специально исследовавший проблему историк. – Бывший председатель СРН в Москве и Всенародного Русского Союза И.И. Восторгов (расстрелян большевиками в 1918 г.) заявил, что солидарен с новым правительством. Дворянин и землевладелец, шталмейстер, сенатор, бывший член Главного Совета СРН А.А. Римский-Корсаков подал вместе с другими членами Государственного Совета письменное заявление министру-председателю Временного правительства князю Г.Е. Львову о готовности служить новому строю. Одесская черносотенная газета “Русская речь” заявила о своей лояльности. […] Пресса сообщила, что о своем признании Временного правительства заявили: Г.Г. Замысловский, бывший член Главного Совета СРН; В.П. Соколов, один из главных учредителей СРН, товарищ председателя его Главного Совета; С.А. Кельцев, председатель Русского Монархического Союза…» (П.Ш. Чхартишвили «Черносотенцы в 1917 году». С. 133-134).



Александр Александрович Римский-Корсаков (1849–1922) – участник правомонархического движения, с 1920 г. находившийся в эмиграции в Германии. Скончался в Берлине, был похоронен на русском кладбище Тегель.

И потому прав был Н.Е. Марков, когда на открытии Рейхенгалльского монархического съезда в мае 1921 г. заявил :
«Монархия пала не потому, что слишком сильны были ее враги, а потому, что слишком слабы были ее защитники.
Падению Монархии предшествовало численное и качественное оскудение монархистов, падение монархического духа, расслабление монархической воли. Монархисты презирались, монархические газеты не читались, монархические организации высмеивались и бойкотировались. Хорошим дореволюционным тоном считалось пренебрегать и презирать монархизм; так было в обществе, так было в правительстве, так шло до самого Трона. Не Ленин и Троцкий, а всеобщее забвение и пренебрежение к монархическому делу разрушили Великое Государство Российское. Ленин и Троцкий только черви, которые завелись в трупе.
Государь сознавал весь ужас такого отношения к монархизму, но Государь Сам был оклеветан и опорочен в глазах Своего народа, Он не смог выдержать злобного напора всех тех, кто, казалось бы, был обязан всячески укреплять и защищать Монархию» (Н.Е. Марков «Войны темных сил». С. 385).



Продолжение следует.

«ПЕТЛЯ СТОЛЫПИНА» (10)


Памятник П.А. Столыпину в Москве. Установлен 27 декабря 2012 г. у Дома Правительства РФ.


ДЕНЬГИ И ВЛАСТЬ



По разным данным, на Столыпина было совершено от 8 до 18 покушений. Однако убить его суждено было 24-летнему Мордке Богрову.
«Его смерть, – говорил депутат Думы А.И. Шингарев, – была случайным концом. В сущности, политическая его карьера была уже закончена до этого» («Падение Царского режима». Т. VII. М.Л. 1927. С. 7).
«Счастье не оставляло Столыпина до самого конца, – вспоминал государственный секретарь С.Е. Крыжановский. – Смерть подкралась к нему во время и в обстановке исключительно для него благоприятной. Он был сражен в дни наивысшей, казалось, власти в Киеве – колыбели Земли Русской, только что возвращенной им к сознательной общественной жизни. Он был убит перед лицом Царя, пал от руки еврея в торжественном собрании и, смертельно раненый, был вынесен под звуки народного гимна. Его предсмертные страдания приковали к себе сердца всей русской России. Вся Россия провожала его до могилы, и похоронен он был в ограде Киевской Лавры рядом с Кочубеем и Искрой, сложившими свои головы за целость и нераздельность Государства Русского. Такой кончины и таких похорон никто в России еще не удостаивался. А между тем, не срази его убийца, и судьба и конец Столыпина, притом конец самый близкий, вышли бы иные.



П.А. Столыпин с Киевским генерал-губернатором Ф.Ф. Треповым на ипподроме перед началом смотра потешных войск за шесть часов до покушения. 1 сентября 1911 г.

Его служебная звезда была уже на закате. Все высокие слова были уже сказаны, мысли исчерпаны, а провести их в жизнь было трудно. Столкновение с дворянством из-за покушения на власть предводителей […] нажило ему влиятельных и непримиримых врагов у самого подножия Трона; неумение поладить с Государственным Советом […] поставило его в положение, при котором ни одно из дальнейших начинаний не могло бы пройти через Совет и увидеть жизнь. […]
Много вредила Столыпину в глазах Государя и несдержанность Гучкова, громко похвалявшегося своим влиянием на военные дела. Настойчивость, с которой Столыпин стремился исторгнуть у Верховной власти согласия на небывалые начинания, и притом личные меры и приемы, к которым он прибегал (обращение к Императрице Марии Феодоровне), не могли не оставить осадка горечи в душе Государя. […]
Предстояло стать живым покойником, предстояло пережить разочарование сторонников, злорадство и торжество врагов. Предстояло видеть, как новая рука одним презрительным движением сотрет всё то, что силою обстоятельств, удачи и личных способностей росло и толпилось вокруг него.
С другой стороны, здоровье Столыпина и сила жизни были уже исчерпаны. Он зажег сердца, но и сам сгорел в этом огне. Тяжелый труд и волнения последних лет разрушали его природу, и Столыпин, цветущий на вид, представлял, как удостоверило вскрытие, развалину […]
Он утратил живую силу речи – главное оружие парламентского деятеля, которым был по природе своей наделен, и его последние выступления в Государственном Совете были лишь бледной тенью прежних боевых речей. Предстояли долгие годы страдания и медленного угасания. Предстояло нечто худшее, чем потеря власти и жизни, предстояла потеря сил, расслабление и отмирание деятельности, предстояло безсилие власти. И в это самое время рука убийцы возложила на него венец подвижника и запечатлела память его безсмертием» (С.Е. Крыжановский «Заметки русского консерватора» // «Вопросы Истории». 1997. № 4. С. 108-109).



Убийца Богров (1887–1911) во время учебы в гимназии и в 1910 г.

«С каждым выступлением, – отмечал один из думцев в марте 1910 г., – Столыпин все слабеет. Речь без подъема и без веры в то, о чем он говорил» (Я.В. Глинка «Одиннадцать лет в Государственной думе». М. 2001. С. 65)
Сломался П.А. Столыпин после введения закона о введении земства в шести западных губерниях Империи при помощи особого Положения (прервав на три дня заседания сопротивлявшихся этому акту Государственного Совета и Государственной думы). А.И. Гучков называл этот акт «политическим харакири» («Александр Иванович Гучков рассказывает…» С. 112). А Л.А. Тихомиров – «государственным озорством» («Из дневника Льва Тихомирова» // «Красный Архив». 1936. № 1 (74). С. 187).
Проведению этого закона в жизнь Петр Аркадьевич, по справедливому замечанию ближайших его сотрудников, придал «чисто личный характер» (В.Н. Коковцов «Из моего прошлого». Кн. 1. С. 386).
После принятия закона о западном земстве, по мнению В.Н. Коковцова, «престиж Столыпина как-то сразу померк. […] Столыпин был неузнаваем. Что-то в нем оборвалось, былая уверенность в себе куда-то ушла, и сам он, видимо, чувствовал, что все кругом него, молчаливо или открыто, но настроено враждебно. […] …Происшедшее с начала марта его совершенно расстроило; он потерял сон, нервы его натянуты, и всякая мелочь его раздражает и волнует. Он чувствует, что ему нужен продолжительный и абсолютный отдых…» (Там же. С. 396-397, 399).



Киевский городской оперный театр, в котором произошло покушение.

По словам приверженцев Петра Аркадьевича в Думе, это была «пиррова победа. […] Раздражение этой мерой было велико и в Государственной думе, и в Государственном Совете, особенно в последнем. Вокруг Столыпина образовалась пустота. Против него, против его меры были и правые, и левые, хотя и по разным соображениям. […] Дни премьера были сочтены, отныне стали искать, как и куда его сплавить, кем его заменить» (Н.В. Савич «Воспоминания». СПб. 1993. С. 74, 76).
В те дни, по свидетельству генерала П.Г. Курлова, в Петербурге «в эстампных были выставлены портреты В.Н. Коковцова, как вероятного премьера» (П.Г. Курлов «Гибель Императорской России». С. 175).
Даже А.И. Гучков, лидер думской фракции октябристов (выпестованной П.А. Столыпиным и, кроме того, как раз и выступавшей инициатором законопроекта), в знак протеста против методов премьера, демонстративно подал в отставку с поста председателя Государственной думы, затем вышел из состава бюро фракции и даже сложил с себя звание председателя партии и уехал на Дальний Восток (Н.В. Савич «Воспоминания». С. 75-76).
Впрочем, некоторые хорошо осведомленные современники небезосновательно видят в этом ловкий ход, неудачно завершившийся для думского политика: «Гучков, ставший временно председателем Государственной думы, сделался близким к нему [Столыпину] человеком и имел на премьера даже некоторое влияние. Но обойти П.А. Столыпина было не легко, и он скоро понял, что опасный для Правительства критик его начинаний ни к какой плодотворной – я уже не говорю творческой – работе совершенно неспособен. Его поняли и в Государственной думе, и пошатнувшийся авторитет заставил Гучкова отказаться от поста председателя Думы, под благовидным предлогом поездки по делам Красного Креста на Дальний Восток. Выборщики ему этого малодушного бегства не забыли, и в 4-ю Государственную думу он совсем избран не был» (П.Г. Курлов «Гибель Императорской России». С. 186).
Как бы то ни было, по словам П.Н. Милюкова, «борьба с ассигновкой на броненосцы и отказ Гучкова от председательствования в Думе, – этими двумя датами определяется начало и конец борьбы между союзниками» – П.А. Столыпиным и А.И. Гучковым («Падение Царского режима». Т. VI. М.-Л. 1926. С. 301).
По поводу кризиса, наступающего в отношениях Государя с Председателем Совета Министров, высказалась и вдовствующая Императрица. Предугадав ход дела, Она и тут нашла повод для сравнения личности Александра III и Николая II (разумеется, не в пользу последнего), не замечая существенных различий во времени и, значит, в обстановке этих двух Царствований, не желая понимать некоторых существенных особенностей личности П.А. Столыпина (прежде всего, его политических устремлений).



Фотографии Богрова, сделанные во время следствия, изображающие в его в том виде, в котором он был задержан. 1911 г.

Все приводимые нами высказывания вдовствующая Императрица нашла удобным высказать министру финансов, специально пригласив его к Себе:
«Она начала с того, что в самых резких выражениях отозвалась о шагах, предпринятых Дурново и Треповым. Эпитеты “недостойный”, “отвратительный”, “недопустимый” чередовались в Ее словах, и Она даже сказала: “Могу Я Себе представить, что произошло бы, если бы они посмели обратиться с такими их взглядами к Императору Александру III. Что произошло бы с ними, Я хорошо знаю, как и то, что Столыпину не пришлось бы просить о наложении на них взысканий: Император Сам показал бы им дверь, в которую они не вошли бы во второй раз.
К сожалению, – продолжала Она, – Мой Сын слишком добр, мягок и не умеет поставить людей на место […]
Не думайте, что Он с кем-нибудь советуется. Он слишком самолюбив и переживает создавшийся кризис вдвоем с Императрицей, не показывая и вида окружающим, что Он волнуется и ищет выхода. И все-таки, принявши решение, которого требует Столыпин, Государь будет глубоко и долго чувствовать всю тяжесть того решения, которое Он примет под давлением обстоятельств.
Я не вижу ничего хорошего впереди. Найдутся люди, которые будут напоминать Сыну о том, что Его заставили принять такое решение. […] …Чем дальше, тем больше у Государя и все глубже будет расти недовольство Столыпиным, и Я почти уверена, что теперь бедный Столыпин выиграет дело, но очень ненадолго, и мы скоро увидим его не у дел…”» (В.Н. Коковцов «Из моего прошлого». Кн. 1. С. 394-395).
Физически П.А. Столыпин также был изношен. По словам В.В. Шульгина, «он ложился в четыре часа утра, начинал работу в девять» (В.В. Шульгин «Последний очевидец. Мемуары. Очерки. Сны». М. 2002. С. 175).
«Счастье не покинуло Столыпина до самого конца его жизни, – писал В.И. Гурко, – он умер на своем посту, накануне увольнения от должности и, что больше, незадолго до поджидавшей его уже смерти: при вскрытии его тела выяснилось, что наиболее жизненные его органы были настолько истрепаны, что, по свидетельству врачей, жить ему оставалось очень недолго» (В.И. Гурко «Черты и силуэты прошлого». С. 588).
А ведь когда он погиб, ему не было и пятидесяти…



П.А. Столыпин на второй день после кончины, последовавшей 5 сентября в 22 часа 12 минут.

По словам А.И. Гучкова, уже и «не знали, как отделаться от Столыпина. […] Была мысль создать высокий пост на окраинах, думали о восстановлении наместничества Восточно-Сибирского».
После убийства премьера Александр Иванович говорил с А.В. Кривошеиным «на тему о роли Столыпина и о возможной для него будущности, если бы он не был убит, он мне сказал, что Столыпин был политически конченый человек; искали только формы, как его ликвидировать. Думали о наместничестве на Кавказе, в Восточной Сибири, искали формы для почетного устранения; еще не дошли до мысли уволить в Государственный Совет, но решение в душе состоялось – расстаться с ним» («Александр Иванович Гучков рассказывает…» С. 113, 83).
Понимал это и сам премьер. «По здешней обстановке, – говорил Петр Аркадьевич генералу П.Г. Курлову в Киеве, – вы не можете не видеть, что мое положение пошатнулось, и я после отпуска, который я испросил у Государя до 1 октября, едва ли вернусь в Петербург Председателем Совета Министров и министром внутренних дел» (П.Г. Курлов «Гибель Императорской России». С. 141).



Некролог П.А. Столыпина в газете «Киевлянин» от 13 сентября 1911 г.

«Действительно, – замечал генерал, – признаки, о которых говорил П.А. Столыпин, существовали. Лучшим барометром, определяющим прочность положения того или иного сановника, являются на первый взгляд неуловимое, но для опытного человека совершенно ясное отношение к нему придворной толпы. Я помню, как раболепно склонялась эта толпа перед всесильным премьер-министром при Высочайших путешествиях в Полтаву и Ригу. Как почтительно она склонялась перед ним в Петербурге. В Киеве было иначе. Для Столыпина не нашлось места в придворных экипажах, следовавших в Императорском кортеже, и он ездил в наемной коляске…»
В течение последних роковых дней в Киеве, подтверждал В.Н. Коковцов, П.А. Столыпина «почти игнорировали при Дворе, ему не нашлось даже места на Царском пароходе в намеченной поездке в Чернигов, для него не было приготовлено и экипажа от Двора» (В.Н. Коковцов «Из моего прошлого». Кн. 1. С. 406).
«Мне здесь очень тяжело ничего не делать, – говорил он сам, – и чувствовать себя целый день каким-то издерганным, разбитым» (Там же. С. 407).



Окончание следует.

«ПЕТЛЯ СТОЛЫПИНА» (11, окончание)


Памятник П.А. Столыпину в Москве. Установлен 27 декабря 2012 г. у Дома Правительства РФ.


ДЕНЬГИ И ВЛАСТЬ



Разговаривавший со Столыпиным за несколько дней до убийства А.И. Гучков вспоминал: «Я нашел его очень сумрачным. У меня получилось впечатление, что он все более и более убеждается в своем безсилии. Какие-то другие силы берут верх. […] Чувствовалась такая безнадежность в его тоне, что, видимо, он уже решил, что уйдет от власти» («Александр Иванович Гучков рассказывает…» С. 110).
По словам думца Я.В. Глинки, «Столыпин […] смотрит на будущее мрачно и не видит возможности продолжать при данных условиях работу» (Я.В. Глинка «Одиннадцать лет в Государственной думе». С. 82).
Да, «великая мудрость – уйти вовремя». Так писал брат друга детства премьера В.Б. Лопухин (В.Б. Лопухин «Люди и политика» // «Вопросы Истории». 1966. № 10. С. 111).



Гроб с телом П.А. Столыпина выносят из хирургической больницы. 7 сентября 1911 г.

Однако с предполагаемой отставкой всё было не так просто.
Досконально изучивший деятельность Петра Аркадьевича А.И. Солженицын, между прочим, отмечал один малоизвестный факт, замалчиваемый по вполне понятным причинам историками патриотического направления:
«Программа Столыпина охватывала и политику внешнюю. […] Столыпин… в мае 1911 строил план создания Международного Парламента – ото всех стран, с пребыванием в одном из небольших европейских государств. […] Парламент мог бы приходить на помощь странам в тяжелом положении, следить за вспышками перепроизводства или недостачи, перенаселенности, – и Россия предлагала в такой помощи участвовать. Международный Банк из вкладов государств – кредитовал бы в трудных случаях.
Международный же Парламент мог бы установить и предел вооружения для каждого государства и вовсе запретить такие средства, от которых будут страдать массы невоенного населения. […]



Траурная процессия на пути в Киево-Печерскую Лавру.

Особо выделял Столыпин отношения с Соединенными Штатами, от которых более всего ожидал он и поддержки Международному Парламенту. […]
Его программе могла помешать отставка – но он надеялся на поддержку Марии Феодоровны, и даже если будет отставлен, то вскоре позже призван вновь. [Вспомним в связи с этим весьма характерную дневниковую запись Л.А. Тихомирова (12.3.1911): “Столыпин теперь стал […] престолоначальником […] Говорят, Столыпина поддержала вдовствующая Императрица” (“Из дневника Льва Тихомирова” // “Красный Архив”. 1936. № 1 (74). С. 187). – С.Ф.] […]
(Эта программа, в ожидании осени, лежала летом 1911 в его письменном столе в ковенском имении. По его смерти приехала туда правительственная комиссия и, в присутствии свидетелей, в числе других бумаг изъяла эту программу – навсегда.
С тех пор проект исчез, нигде не был объявлен, обсужден, показан, найден, – сохранилось только свидетельство помощника-составителя.)» (А.И. Солженицын «Царь. Столыпин. Ленин. Главы из книги “Красное колесо”». Екатеринбург. – М. 2008. С. 136-137).



Траурные венки у могилы П.А. Столыпина. 9 сентября 1911 г.

Международный Парламент, Международный Банк, разоружение, особая роль Соединенных Штатов… Чем не масонский проект, который снова, как и 1 марта 1881 г., накануне подписания конституции, был остановлен Свыше?!
Ключом к осуществлению всех этих планов, непременной их частью, было снятие ограничений с еврейских банков и акционерных обществ (Там же. С. 135). Только так всё это, по мысли Петра Аркадьевича, и могло осуществиться.
(Характерно, что именно чрезмерное увлечение А.И. Солженицына фигурой П.А. Столыпина привело в «Красном колесе» сначала к преувеличению почти до гомерических размеров его исторической роли, а затем – закономерно – и к несправедливому принижению таковой Императора Николая II и Самодержавия в целом, что, в конце концов, не могло не исказить в романе-эпопее и вообще всю предреволюционную картину. Главная причина была в том, что Александр Исаевич не любил Царя: советская закваска 1920-1930-х годов, перебившая детскую веру, а потом так до конца не переваренная и не преодоленная, дала в конце концов о себе знать в этом искажении.
И еще один немаловажный итог: судя по фильму Сергея Мирошниченко «Александр Солженицын. Жить не по лжи» 2001 г., эти свои мысли писатель стремился (и как видно, небезуспешно) внушить Президенту. Следы этих разговоров или чтения «столыпинских глав» из «Августа Четырнадцатого» явственны в известных позднейших путинских характеристиках Царя-Мученика, высказанных публично, и в современном заградительном думском законодательстве, стремящемся предупредить возможные грядущие общественные эксцессы, исходя из русской истории начала ХХ века.)
Пересказ всей этой помянутой столыпинской программы, о которой писал А.И. Солженицын, был опубликован в весьма редкой (тираж 750 экз.) книге «Правда о Столыпине», в продажу не поступавшей, профессора кафедры земских и городских финансов Киевского коммерческого института Александра Васильевича Зеньковского (1878–1966), впоследствии протоиерея, скончавшегося в США и погребенного на кладбище Ново-Дивеевского женского монастыря под Нью-Йорком.



Издательские обложки двух изданий книги А.В. Зеньковского: Нью-Йорк. Всеславянское издательство (All Slavic Publishing House). 1956; репринтное переиздание: Нью-Йорк. «Орфей». 1985 (художник Лев Цыпин).

Имеются и другие свидетельства в связи с этим.
«Скажем Тебе откровенно, Государь, – писал осенью 1908 г. известный черносотенец Н.Н. Тиханович-Савицкий, – что Столыпина и других так называемых “конституционных” министров, мы не считаем людьми, действующими с какой-либо затаенной целью во вред Тебе и монархической России; но, видя все происходившее, мы глубоко убеждены в том, что они находятся под чьим-то роковым для России, таинственным влиянием, ведущим Россию в ту пропасть, из которой государства уже не поднимаются» («Правые партии. Документы и материалы. Т. 1. 1905-1910. М. 1998. С. 423).



Первоначальный вид могилы П.А. Столыпина у северной стены трапезного храма Киево-Печерской Лавры, неподалеку от места упокоения полтавского полковника Ивана Искры и генерального судьи Василия Кочубея, сообщивших Царю Петру I о предательстве гетмана Ивана Мазепы.

Сразу же после убийства премьера генерал П.Г. Курлов получил докладную записку от ездившего в 1910 г. заграницу от Департамента полиции изучать замыслы мiрового масонства в отношении России коллежского асессора Б.А. Алексеева: «Уже с некоторых пор к г. Председателю Совета Министров делались осторожные, замаскированные подходы, имеющие целью склонить Его Высокопревосходительство на сторону могучего сообщества. […]
Любопытно, что в здешних масонских кругах господствует убеждение, что г. Председатель сильно считается с масонством и опасается могущества ордена. В печати даже проскользнула однажды статья (“Гроза”. № 153 и “Русская Правда”. № 13 – 1911 г.), заявляющая, что Его Высокопревосходительство находится “под влиянием масонов, действующих на него через его брата А. Столыпина”» («Охота за масонами, или похождения асессора Алексеева» // «Былое». 1917. № 4. С. 142).
На допросе в ЧСК в 1917 г. С.П. Белецкий указывал на то, что «по слухам среди чиновников Департамента полиции […], Столыпин принадлежал к одной из масонских организаций» («Падение Царского режима». Т. III. М.-Л. 1925. С. 333).



Крест из черного мрамора на могиле П.А. Столыпина.

Петр Аркадьевич, в конце концов, был убит.
Евреем Мордкой Богровым.
Ну, что ж, остается лишь вспомнить безсмертный вопрос Тараса Бульбы: «Что, сынку, помогли тебе твои ляхи?..»



Разрушение памятника П.П. Столыпину в Киеве в 1917 г.

Остается сказать несколько слов об убийце премьера – Богрове.
Схваченный на месте преступления, убийца содержался в Косом Капонире – военном укреплении, входившем в состав Новой Печерской крепости, сооруженном в 1844 г. и использовавшемся, начиная с польского восстания 1860-х годов, в качестве тюрьмы для политических преступников с особо строгим режимом.



Вход в Косой Капонир, в котором в настоящее время функционирует музей, в экспозиции которого рассказывается о наиболее известных заключенных.

Здесь же его состоялся и Военно-окружной суд, приговоривший Богрова к смертной казни.
Местом ее совершения была определена находящаяся неподалеку Лысая гора – известный с древнейших времен ритуальный холм, верхушка которых время от времени выжигалась молниями. (В народе говорили, что таким образом молнии с Неба уничтожают скопления нечистой силы).
В 1872 г. на этом месте, под руководством героя Севастополя инженер-генерала графа Э.И. Тотлебена, началось строительство Лысогорского форта Новой Печерской крепости, переданного в 1897 г. под военные склады и гарнизонную тюрьму.
В 1906 г. в северной части были установлены виселицы для исполнения приговоров над государственными преступниками, доставлявшимися сюда, как правило, из Косого Капонира. Тела казненных палач закапывал неподалеку от виселиц. По свидетельству киевских краеведов, многие из этих захоронений были разрыты в недавнее время неизвестными…



Один из сохранившихся объектов Лысогорского форта.

Подробности казни описала московская «профессорская» газета «Русское Слово», по своей либеральности, насколько могла, сочувствовавшая преступнику:
«В ночь на 12-е сентября, в 3 час, приведен в исполнение смертный приговор киевского военно-окружного суда над осужденным за убийство П.А.Столыпина помощником присяжного поверенного Дмитрием Богровым.
Казнь происходила в Лысогорском форте. Это – часть упраздненной киевской крепости, находящейся в 4-х верстах от “Косого капонира”, где содержался Богров.
Приготовления к казни начались еще в воскресенье, вечером. На Лысой горе была сооружена виселица, вырыта яма, куда после казни должен был быть зарыт казненный. Вся местность, прилегающая к Лысогорскому форту, была тщательно обыскана полицией, ротой пехоты и конными жандармами. В воскресенье, с вечера, были расставлены кругом казаки, оцепившие плотным кольцом место казни.
В первом часу ночи в Печерский полицейский участок прибыли товарищ прокурора, помощник секретаря суда, полицмейстер, два его помощника, пять приставов, наряд городовых и околоточных, городовой врач, еврейский общественный раввин. Несколько времени спустя в участок прибыл губернатор А.Ф. Гирс. Губернатор совещался с полицмейстером и товарищем прокурора, после чего уехал. Кроме официальных лиц, в участке находилось около 30-ти “союзников” и правых, в том числе товарищ председателя киевского клуба националистов сотрудник “Нового Времени” Анатолий Савенко. Все они получили разрешение присутствовать при казни. Были поданы почтовые лошади, все уселись в кареты и выехали на Лысую гору.
Когда дежурный офицер вошел в “Косой капонир” в камеру Богрова, тот спал. Его разбудили. Богров сразу догадался, в чем дел, и стал поспешно одеваться. Оделся он в тот же фрак, в каком был в театре в день покушения. Богрову стали связывать руки.
– Пожалуйста, покрепче завяжите брюки, – обратился Богров к офицеру, – а то задержка выйдет.
Больше Богров в камере не проронил ни слова. Из камеры Богрова вывели за руки двое городовых, усадили в черную арестантскую карету и под усиленным конвоем конной жандармерии отвезли на Лысую гору. Здесь его уже поджидали должностные лица и вся “публика”, прибывшая из участка.



Фотография из следственного дела Богрова.

Когда Богрова вывели из кареты, “союзники” стали его рассматривать. Один из офицеров приблизил к его лицу электрический фонарик.
– Лицо, как лицо, ничего особенного, – сказал Богров.
– Это он? – спросил “союзников” товарищ прокурора.
– Он, он! – зашумели “союзники”.
Раздавались также возглас: “Да, я его в театре здорово колотил!..” – “И я его бил!..” – “И я!..”
Богров держал себя спокойно и разглядывал собравшихся, освещенных светом факелов. Кто-то из союзников стал иронизировать над фраком Богрова. Услыхав это, Богров заметил:
– Пожалуй, в другое время мои коллеги-адвокаты могли бы мне позавидовать, если бы узнали, что уже десятый день я не выхожу из фрака.
Помощник секретаря окружного суда негромко прочел приговор. Богров выслушал его спокойно.
– Может быть, желаете что-нибудь сказать? – спросил его товарищ прокурора.
– Да, желаю, – ответил Богров, – но не в присутствии полиции. – Это невозможно! – возразил товарищ прокурора.
– Если невозможно, – сказал Богров, – тогда извольте приступить к делу.
К Богрову подошел палач. Он связал ему руки назад, повел к виселице, надел на него саван. Саван был накинут неловко, так что Богров просил “голову поднять выше, что ли”.
Затем на шею Богрова была накинута веревка. Богрова подвели к виселице. Он сам взошел на табуретку. В этот момент палач вытолкнул табуретку из-под ног Богрова. Тело повисло. В таком положении, как это требует закон, тело висело в течение 15-ти минут. Царила глубокая тишина. Факелы по-прежнему горели. Кто-то сказал: “Теперь стрелять не будет!”
– Не время теперь разговаривать... – возразил ему какой-то голос.
Палач снял тело. Подошли врач и “союзники”. Врач констатировал смерть. Труп положили в яму, накрыли досками, засыпали землей.
Все это в общем продолжалось около 45-ти минут. Охрана была снята. Все вернулись обратно в город».




Теперь на Лысой горе располагается парк. Лес там считается одним из самых густых и непроходимых. Видно отступилось уже и Небо: не мечет туда молнии, выжигающие лес. Хотя прежние занятия там остались в ходу. Место это известно и ныне как один из центров сходок язычников и представителей разных т.н. «молодежных субкультур»…

СВИДЕТЕЛЬ «РУССКОЙ АГОНИИ» РОБЕРТ ВИЛЬТОН (17)




В «комнате смерти»…


«Кончился этот проклятый год.
Но что дальше?
Может, нечто еще более ужасное.
Даже наверное так».

Иван БУНИН.
1 января 1918 г.


После завершения миссии во Владивостоке Роберт Вильтон вместе с генералом М.К. Дитерихсом отправились назад: сначала в Омск, а затем – в Екатеринбург, куда к тому времени уже перебрался Н.А. Соколов. Из документов известно, что тот приступил в городе к проведению следственных действий уже 8 марта.
Рассказывая далее об участии Вильтона в расследовании цареубийства, мы будем учитывать все издания его книги «Последние дни Романовых», но пользоваться будем главным образом русскими: берлинским 1923 г. (перевод князя А.М. Волконского) и парижским 2005 г. (осуществленным Ш. Чиковани), отдавая при этом предпочтение последнему, сделанному по русской машинописи, принадлежавшей самому автору.
Дело в том, что этот небезупречный с точки зрения литературной редактуры текст не подвергался иным – часто серьезно искажающим смысл – посторонним воздействиям. В этом изводе мы лицом к лицу встречаемся с самим Вильтоном и, невзирая на незначительные языковые огрехи, лучше понимаем, что в действительности хотел донести до нас он сам.
«В апреле месяце, – читаем в этой книге (с. 38-39), – автор прибыл в Екатеринбург, где познакомился с судебным следователем по особо важным делам Николаем Алексеевичем Соколовым, которому Верховный Правитель Колчак поручил окончательное расследование как Царского дела, так и всех дел об убийстве Великих Князей, погибших на территории Сибири.
Автора свела с Соколовым одна страсть, которая одна только одна может, кажется,, быстро и крепко свести и сблизить самых различных людей: охота. Я понял этого человека… […]
В течение многих месяцев автор находился в ближайшем соприкосновении с Н.А. Соколовым, следил за всеми подробностями следствия и принимал участие в таких действиях, к которым Соколов допускал только особо доверенных лиц. Осмотр и исследование им места в лесу, где были уничтожены трупы Царя и Его Семьи, производился при мне. Кроме генерала Дитерихса и еще троих лиц, акт, составленный Н.А. Соколовым об этом осмотре и изысканиях, имеет еще подпись только автора. По просьбе Н.А. Соколова я помогла ему фотографированием многих мест и вещей. Я же служил и переводчиком писем Императрицы на английском языке, которым Соколов придавал громадное значение».
Именно Роберту Вильтону, пишет один из исследователей дела, историк Н.Г. Росс, «адмирал Колчак поручил заведование фотолабораторией, изготовлявшей снимки для следствия» («Гибель Царской Семьи». С. 569).



Генерал М.К. Дитерихс, следователь Н.А. Соколов и товарищ прокурора Екатеринбургского окружного суда Н.Н. Магницкий во дворе Ипатьевского дома. Екатеринбург. 1919 г. Фото Роберта Вильтона, опубликованное в лондонском издании 1920 г. «Фотография, – говорится в подписи, – сделана в саду, рядом с террасой».

Князь А.М. Волконский, переводчик первого русского берлинского издания книги Роберта Вильтона 1923 г. так оценивал его деятельность этого периода (с. 5): «Оказавшись после революции в Сибири, он в течение многих месяцев находился в ближайшем соприкосновении с судебным следователем по делу об убийстве Государя, вникал во все подробности следствия и принимал участие в таких действиях, к которым следователь допускал только особо доверенных лиц; он осматривал комнату, где произошло убийство, присутствовал при осмотре и исследовании места в лесу, где были уничтожены тела Государя и Его Семьи; его подпись стоит на акте этого осмотра; он лично проследил путь грузовика, отвозившего эти тела; им сделаны снимки многих мест и вещей, касающихся преступления, он сберег с опасностью для жизни один из экземпляров следственного дела».
А вот как в том же издании (с. 89) описывал английский журналист состояние дел с расследованием убийства Царской Семьи до назначения Н.А. Соколова:
«Красные оставались в городе до 12(25) июля. 24-го были возвращены ключи от Ипатьевского дома родственнице владельца, но сам Ипатьев находился в деревне и помещение оставалось пустым. 25-го вечером передовые части чехословацких и казачьих войск, под командованием кн. Голицына заняли Екатеринбург. 27-гo его штаб занял помещение в городе и штабу были доставлены Царские вещи, найденные крестьянами деревни Коптяки у шахты, что у Ганиной Ямы.
28-гo в штаб был приглашен судебный следователь по важнейшим делам Намёткин и ему со стороны военных властей (так как гражданская власть ещё не сформировалась) было предложено заняться расследованием дела о Царской Семье. Он без бумаги от прокурора отказался. Пока прокурора Кутузова отыскали в дачной местности, 12 офицеров, охраняя Намёткина, отправились с ним в Коптяки и на шахту и произвели осмотр шахты и костров.
Шахта оказалась обшитой крепким срубом, разделенной на два колодца – один имеет 3 аршина в квадрате, другой 1½. В большом колодце, на глубине 8 аршин оказалась вода, а под водой был лёд, пробитый в одном только месте. Над водой оказалось много хворосту, осколки гранат. В малом колодце льду не оказалось.
Начиная со 2 августа, офицеры под наблюдением товарища прокурора Н.Н. Магницкого – за отказом Намёткина ехать вновь в лес – занялись откачкой шахты. Работа длилась три недели, причем приходилось приостанавливать её на несколько дней вследствие продвижения красных частей. […]
Офицеры, производившие работы, несмотря на эти доказательства, все продолжали думать, что Царскую Семью наверно вывезли немцы по чисто немецким соображениям и допускали лишь симуляцию убийства. Отсутствие трупов казалось им доказательством правильности такого объяснения. Им в голову не приходила мысль, что трупы разрушены и остатки брошены в малый колодец. Никто не подумал изъять из этого малого колодца находящийся на дне слой – хотя очевидно было, что этот слой выше дна большого колодца.



Ипатьевский дом. Фото из парижского издания книги Р. Вильтона 1921 г.

Между тем, дознание уже пополнилось совершенно точными указаниями не только о самом убийстве всей Царской Семьи, но и о месте и способе истребления остатков. А предварительное следствие стояло на мертвой точке. Следователь Намёткин отправился 2-гo августа в Ипатьевский дом. 7-гo августа оказавшийся на лицо состав Окружного суда решил передать дело члену суда Сергееву, но Намёткин ещё держал дело в своих руках до 14-го августа. Сергеев тогда занялся дальнейшим осмотром дома, но в лес тоже не поехал.
И вот, за отсутствием внимательного отношения со стороны следственной власти к действительному положению на руднике, было утрачено драгоценное время до наступления зимы.
Между тем, из имевшихся показаний Намёткину и Сергееву ясно было, что “похороны” трупов обставлялись каким-то совершенно особенными мероприятиями. Истину можно было узнать только на месте, и как впоследствии оказалось, весьма легко…»
С назначением Верховным Правителем Н.А. Соколова всё сразу же изменилось. И хотя бездарно потраченного лета и осени 1918 г. было уже не вернуть, многое было всё же навёрстано.
Начал Николай Алексеевич с Ипатьевского дома…



Ворота во двор Ипатьевского дома. Слева от ворот – ступени, ведущие в парадную. У дерева стоят: генерал М.К. Дитерихс (справа) со следователем Н.А. Соколовым и товарищем прокурора Н.Н. Магницким. Конец апреля – начало мая 1919 г. Фото Роберта Вильтона. Впервые опубликовано в парижском издании 1921 г.

Вот как описывал Роберт Вильтон свое посещение дома, по которому его водил сам следователь: «Автор посетил дом, в котором жили и были убиты Романовы. […] Конечно, весь дом подвергся значительным изменениям. Самые элементарные требования судебного дознания были нарушены. Это обстоятельство само по себе характеризует отношение некоторых лиц к Царскому делу.
Но самая главная комната, где именно было произведено убийство, охранялась и была опечатана. Соколов провел автора через весь дом и ввел его в комнату смерти, шаг за шагом объясняя все перипетии трагедии. Он вел меня именно тем путем, через все те комнаты и лестницы, по которым шла на смерть несчастная Семья.
В комнате смерти, несмотря на мытьё пола и стен, ясно сохранились следы преступления: кровь на обоях в виде множества совершенно характерных брызг, следы пулевых каналов и штыков. По этим зловещим знакам и выемкам точно устанавливается картина зверской расправы с беззащитными Узниками.
Местами в этой комнате, как и в других, сохранились грязные и гнусные надписи и рисунки, имевшие отношение к слухам о Распутине. Надписи – на русском, еврейском, немецком и мадьярском языках. Некоторые из них дали ценнейший материал для судебного следствия» (Paris. 2005. С. 41-42).



«Комната смерти». Снимок из лондонского издания 1920 г.

Особое внимание уделял Роберт Вильтон обнаруженным в доме необычным надписям.
« В комнате, – читаем в берлинском издании (с. 113-114), – где Государыня провела свои последние дни, она по приезде начертила знак счастья, свастику, приписав к ней число, 17–30 апреля.



Фрагмент нью-йоркского издания книги Вильтона 1920 г.

Чертить этот знак, приехав в новое помещение, стало обыкновением Императрицы… Увы, счастье, которое Она призывала, принесло лишь утешенье умереть вместе со Своими близкими.
Гайда и его солдаты не заметили этой надписи, более или менее скрытой оконною рамой, и она сохранилась».
Изображение Царицына гамматического креста присутствует во всех изданиях книги Вильтона, начиная с лондонского 1920 года.
Своей загадочностью привлекали и зловещие граффити, выявленные в «комнате смерти», стоявшей, как мы помним, с первых дней прихода в город белых и чехов запертой.
«На стене низкой комнаты, когда следователь в неё вошел, – пишет Вильтон, – виднелась немецкая надпись – цитата из поэмы Гейне “Belsazаr” [в русском издании 1923 г. ошибочно“Belsatzer” – С.Ф.]:



Прорись строк из гейневского стихотворения, опубликованная в парижском издании 1921 г. (р. 114).

“Валтасар был этой ночью убит своими слугами”. (Можно разобрать слово “seinen”, написанное поверх слова “selbigen”. У Гейне стоит “sienen”. [Изменение слова “Валтасар” из стихотворения Гейне на “Belsatzar” – в надписи, говорится в примечании к парижскому изданию 1921 г. (р. 114), сделано применительно к русским реалиям. – С.Ф.]).
Еврей “с черной, как смоль бородой”, прибывший, по-видимому, из Москвы с собственной охраной к моменту убийства в обстановке крайней таинственности – вот вероятный автор надписи, сделанной после убийства и после ухода “латышей”, занимавших полуподвальное помещение; последние были на это по своему низкому умственному развитию совершенно неспособны.
Во всяком случае, тот, кто сделал эту надпись, хорошо владел пером (или точнее карандашом). Он позволил себе даже каламбур с именем царя (Belsatzar вместо Belsazаr); монарх этот расположением евреев не пользовался, хотя зла пленным евреям не причинял. Понятен намек на Библию. Николай тоже зла евреям не сделал; их было много среди Его подданных, но Он их не любил: то было в глазах Израиля грех смертный. И Ему устроили самую тяжкую смерть…» (Берлин. 1923. С. 92).
Сообщение о надписи со стихами из Гейне присутствует во всех изданиях книги Р. Вильтона, однако само изображение ее впервые появляется лишь в парижском 1921 года, на 114-й странице и в самом начале книги, еще до титула:




Были в той комнате и еще более таинственные знаки…
«Изречение из Гейне в Валтасаре, написанное на обоях комнаты, где произошло убиение Царской Семьи, сделано справа у самого входа, а рядом с окном, как раз против того места, где был убит Сам Царь, оказалась каббалистическая надпись. Вот как сказано в протоколе осмотра:
“На самом краю подоконника чернилами сделаны одна над другой три надписи: «1918 года», «148467878 р», а вблизи их написано такими же чернилами и тем же почерком «87888»”.
В некотором расстоянии от этих надписей на обоях стены такими же чернилами и такими же толстыми линиями написаны какие-то знаки, имеющие следующий вид:



Фрагмент 114-й страницы берлинского издания 1923 г.

Читатель, если он посвящен в тайны, поймет» (Берлин. 1923. С. 114).
В послесловии, появившимся впервые в парижском издании 1921 г., однако в той его части, которая имелась только в русском берлинском издании 1923 г., говорится (с. 122): «Надпись, сделанная каббалистическими письменами на стене комнаты убийства в доме Ипатьева, была воспроизведена в английском издании моей книги (в 1920 г.); по этому поводу я получил несколько писем от лиц, сведущих в криптографии. Установлено, что секретные “коды” некоторых обществ, которые имеют свои главные управления в Германии и в которых заведомо участвуют евреи, заключают в себе письмена, подобные екатеринбургской надписи. Не имеем ли мы здесь дело с тайным сношением между соучастниками?»



Фрагмент с каббалистической надписью из лондонского издания 1920 г. (р. 160).

К этому месту в книге дано обширное подстраничное примечание (с. 122-123): «Вот несколько выдержек из письма, полученного мною, от лица весьма осведомленного, от г-жи Несты Уэбстер (Nesta Webster) – автора замечательной книги о французской революции, в которой она воскрешает данные того времени, доказывающие, какую деятельную роль играли евреи в подготовке и взрыве революции 1789 года: “Проследив роль немецких иллюминаторов во всех революционных движениях прошлого века, я убеждена, что нынешняя большевицкая власть получает указания от тайного общества, имеющего свое управление, вероятно, в Германии… Весьма примечательно, что из 4-х воспроизведенных Вами знаков, три похожи на знаки, которыми пользовались иллюминаты и которые напечатаны графом Ле Кутле де Кантеле (Le Coutleux de Casteleu) в его книге ‘Les Seetes et les Socletes secretes’ (1863 г.)”.
Дальнейшие расследования дали более положительные результаты. Три знака, употребляемые еврейскими тайными обществами в Германии, оказываются взятыми из староеврейского, самаритянского и греческого алфавитов и обозначают “сердце” или в переносном смысле “главу” – духовную (еврейский знак) народную (самаритянский) и политическую или государственную (греческий). Этим точно обозначается такое лицо, как Русский Царь.
Снимок стены с надписью показывает цифры на подоконнике, написанные “такими же чернилами и такими же толстыми линиями” лицом, стоящим у стены. По-видимому, в таком же положении сделана надпись на стене, следовательно, нужно читать сбоку. Тогда ясно отмечается греческая “ламбда”.
Вероятно, точное значение и надписи, и таинственных цифр на подоконнике станет со временем известно, но из сказанного достаточно ясно, что надписи сделаны с преднамеренной целью и сделаны лицом близко знакомым с каббалистикой, и также – судя по почерку – лицом, обладающим сильным, даже жестоким характером».
Неста Хелен Уэбстер (1876–1960), с которой Р. Вильтон состоял в переписке, была автором в свое время известных книг о связях оккультистов, каббалистов, масонов и иезуитов с различного рода тайными политическими обществами (в т.ч. коммунистами), замышлявшими прийти к господству над мiром. По ее мнению, именно это сообщество было причастно к развязыванию т.н. «великой французской революции», революциям 1848 г. в Европе, первой мiровой войне и, наконец, большевицкому перевороту в России 1917 года.



Три возраста Несты Уэбстер: в юности, молодости и в 53 года.

В свое время книги Несты Уэбстер высоко ценил Уинстон Черчилль.
В своей известной статье «Сионизм против большевизма. Борьба за душу еврейского народа», опубликованной 8 февраля 1920 г. в лондонской газете «Illustrated Sunday Herald», он писал:
«…Интернациональные евреи, именно они – источник разных заговоров. Члены этой организации злоумышленников в основном вышли не из самой зажиточной части населения стран, где имело место преследование евреев. Большинство из них, если не все, отошли от веры своих предков и вычеркнули из своих мыслей все надежды на улучшение этого мiра. Это движение среди евреев не ново, начиная со Спартака-Вейсгаупта, через Карла Маркса и до Троцкого, Бела Куна (Венгрия), Розы Люксембург (Германия) и Эммы Голдман (США).




Этот всемiрный заговор по разрушению всей цивилизации и построению общества, полностью застывшего в своем развитии, общества, проникнутого недоброй завистью, уравниловкой, этот заговор постоянно нарастает.
Он играл, как неопровержимо показала современная писательница – миссис Уэбстер, решающую роль во Французской революции. Он был скрытой пружиной каждого подпольного движения XIX века.
Наконец, эта банда невообразимых личностей, этот мутный осадок больших городов Европы и Америки, мёртвой хваткой схватил за горло русский народ и стал неограниченным правителем этой огромной империи».

http://www.fpp.co.uk/bookchapters/WSC/WSCwrote1920.html
https://hojja-nusreddin.livejournal.com/3690057.html

Статья эта, видимо, дорого обошлась политику: когда в начале 1950-х у него попросили разрешения перепечатать ее, он категорически отказал.


Уинстон Черчилль (справа в машине) после поражения на выборах под градом насмешек и угроз лондонских социалистов, заметную часть которых составляли отнюдь не коренные островитяне. 1924 г.
http://humus.livejournal.com/5061133.html

Возвращаясь к Роберту Вильтону, отметим, что каббалистической надписи он, судя по всему, придавал огромное значение. Ее изображение сопровождает все его книги, а в парижском 1921 г. и берлинском 1923 г. вынесено даже на обложки.
О самой каббалистической надписи и строчках из стихов Гейне см.:

http://www.nashaepoha.ru/?page=obj26977&lang=1&id=1133


Фрагменты обложек парижского и берлинского изданий книги Р. Вильтона.


Что касается «шифровки на краю подоконника» (изображенных там цифр), то первое упоминание о них мы встречаем в парижском издании 1921 г. Там же (р. 140) были приведены и вот эти группы: «24678; 1918; 87888; 148467878», а на VII вклейке (между 84 и 85 страницами) была впервые помещена фотография подоконника.
В русском берлинском издании 1923 г. (с. 114) помещен тот же снимок и те же цифры (их мы уже воспроизводили выше), за исключением первой из перечисленных.



Подоконник в «комнате смерти» с цифрами и каббалистической надписью. Впервые этот снимок был дан в парижском издании 1921 г.

Появилась во французском парижском 1921 г. (р. 140) и в русском берлинском 1923 г. (с. 114-115) также прорись и описание еще одной надписи:
«На стене дома, близ поста у пулемёта, сверху террасы, один из “латышей” нацарапал следующие слова:



Изображение из парижского издания 1921 г.

что по-венгерски означает: “Андрей Верхас 1918 VII 15-го стоял на часах”. Число – канун избиения. Я читал эту надпись; у меня есть фотография, снятая на месте. Убийцы “латыши” были, значит, венгерцы».
Об этом персонаже мне приходилось писать еще в 1997 г. в одном из комментариев к книге игумена Серафима (Кузнецова) «Православный Царь-Мученик» (с. 654-657). Сделаем из него относящиеся к делу выписки.
Речь идет о «показаниях члена Уральского областного исполнительного комитета, бывшего австрийского военнопленного И.Л. Мейера, впервые опубликованных в немецком журнале “7 TAGE”. 14.7–25.8.1956 (на рус. яз.: “Как погибла Царская Семья”. Пер. с нем. гр. П.А. Коновницына. Изд. журнала “Согласие”)».



Обложка первого издания, вышедшего в 1956 г. в Лос-Анджелесе.

«Пишет И. Мейер и о семи “латышах”: “Все были из Международной бригады, отборные люди из 1-го Камышловского полка. Они годами были в плену и тогда, когда они были освобождены большевиками, они предоставили себя в распоряжение новым властелинам. Их ненависть к Царю была настоящей, т.к. им было ясно, что Россия будет продолжать войну против их родины в случае, если контрреволюция белых армий победит. Это могло быть причиной тому, что они были назначены на эту задачу и что они ответили на опросе, что они были готовы выполнить это поручение.
Несмотря на усердное старание вступивших позднее в город белых войск, а также через девять месяцев прибывшего на место белого следователя Соколова, не удалось точно установить имена людей, которые в эту ночь погасили жизнь Семьи Романовых. Я могу теперь, через 38 лет после ужасного происшествия в доме Ипатьева, без размышления назвать их имена, т.к. большинство из них уже мертвые. [...] [Лаонс] Хорват, [Анзельм] Фишер, [Изидор] Эдельштейн, [Эмил] Фекете, [Имре] Надь, [Виктор] Гринфельд, [Андреас] Вергази”. Далее И. Мейер упоминает лишь об одном из семи – “члене экзекуционного комитета” Хорвате, “одном из особенно доверенных лиц Мебиуса”.
В свое время были опубликованы фотокопии документов, которые удалось вывезти Мейеру: Постановление о расстреле Царской Семьи 14.7.1918; Список команды особого назначения в доме Ипатьева для расстрела Царской Семьи; Экстренный выпуск с сообщением о расстреле 20.7.1918; Протокол экстренного заседания Уральского областного исполнительного комитета совместно с членами ЧК и Революционного штаба 19.7.1918 (“Письма Царской Семьи из заточения”. Джорданвилль. 1974. С. 399, 400, 408, 409)».



Список команды чекистов, назначенных в дом Ипатьева для расстрела Царской Семьи.

Не все, однако, с доверием относятся к опубликованным воспоминаниям. Исключая ангажированных историков, отрицательно к ним относились профессор П.Н. Пагануцци и О.А. Платонов.
Однако мало-помалу некоторые сведения, содержащиеся в воспоминаниях Мейера, получают неожиданные подтверждение. Одно из таких доказательств привел в предисловии к «Воспоминаниям о Царской Семье и ее жизни до и после революции» Т.Е. Мельник-Боткиной (М. 1993. С. 11-12) исследователь Царской темы А.Н. Крылов-Толстикович (1951–2017). В качестве доказательства Александр Николаевич использовал обнаруженное тогда в архиве письмо Лейб-медика Е.С. Боткина.
Продолжим выписки из комментариев 1997 г.: «…“Фантастические герои” самым неожиданным образом начинают постепенно оживать. На стенах Ипатьевского дома были обнаружены две надписи: “№ 6. Верхаш 1918 VII/15 Карау...”; “Verhaš Andraš 1918 VII/15 e örsegen” (“Гибель Царской Семьи. Материалы следствия по делу об убийстве Царской Семьи”. С. 319).
Вице-председатель Российской зарубежной экспертной комиссии по расследованию судьбы останков Членов Российского Императорского Дома, убитых большевиками в Екатеринбурге 17 июля 1918 г., князь А.П. Щербатов свидетельствует: “В убийстве приняли участие тщательно проверенные солдаты интернациональной бригады и ее Первого Камышловского полка; по словам Ансельма Фишера, солдата бригады и автора книги воспоминаний, их было десять солдат и один офицер, Истван Кольман, лейтенант австро-венгерской армии, попавший в плен под Луцком. Солдаты указаны как А. Хорват, Изадор Эдельштейн, Имре Надь, Виктор Гринфельд, Андреас Вергази и С. Фаркаш. Сам Кольман получил “за Екатеринбург” орден Красного знамени, а в 1920 г. зверствовал вместе с Бела Куном в Крыму после эвакуации” (Выступление на заседании Правительственной комиссии по изучению вопросов, связанных с исследованием и перезахоронением останков Российского Императора Николая II и членов его Семьи 20.9.1995)».
Дополнительные подтверждения нашей версии нашел впоследствии известный современный исследователь Царского дела Виктор Корн:

https://ruskline.ru/analitika/2013/02/22/a_larchik_prosto_otkryvalsya/


Продолжение следует.

СВИДЕТЕЛЬ «РУССКОЙ АГОНИИ» РОБЕРТ ВИЛЬТОН (18)




…У кострищ и «на полянке врачей»


«… Русский читатель […] не прочтет этих страниц без слез. Автор, там в Екатеринбурге, в застенке, где был замучен с Семьей Русский Царь, на руднике, в глухом лесу, где так невероятно надругались над Их останками, страдал сам и не мог без слез писать о подробностях Их ужасной в заключении жизни и Их столь жестокой смерти».
Роберт ВИЛЬТОН.
Предисловие к русскому изданию. Париж. 11-24 сентября 1920 г.


Вскоре после приезда Роберта Вильтона в Екатеринбург, на Урале потеплело, сошел снег и появилась возможность наконец-то выехать на Ганину Яму.
«В момент прибытия автора вместе с генералом Дитерихсом на Урал в руках Соколова была вся истина. Он знал и детали.
Генерал Дитерихс, понимавший всё громадное значение Царского дела, понял, что многое может дать рудник, куда были увезены трупы.
Судебный следователь Н.А. Соколов при авторе посвятил генерала во все детали дела, установленные им в его отсутствие, и указал, что точка зрения генерала на то, что трупы где-либо схоронены на руднике, может быть ошибочна. Соколов уже тогда допускал, что трупы на руднике были уничтожены.
Автор прибыл в Екатеринбург в конце зимы. Снег еще не совсем сошел с полей. [По календарю, напомним, этот был апрель. – С.Ф.] Н.А. Соколов страшно торопился использовать все данные, чтобы по голой земле, не покрытой еще травой, осматривать рудники.
К этому моменту, т.е. к моменту осмотра рудников, произошло одно очень важное событие, сильно подкрепившее точку зрения судебного следователя.
Как раз в это время в Екатеринбурге военным контролем была обнаружена большевицкая организация. Был пойман сам глава всей разведки красных в тылу Адмирала. Это был человек, носивший имя Антона Валека. Н.А. Соколов, получив сведения об этом, тотчас же стал его допрашивать. Валек рассказал ему, что он виделся с главарем, распорядителем убийства евреем Голощекиным и расспрашивал его об убийстве. Голощекин ему сказал, что вся Семья Романовых расстреляна, а трупы их сожжены» (Paris. 2005. С. 91-92).
В берлинском издании 1923 г. (с. 77) текст более лаконичный: « Я приехал в Екатеринбург в самом начале весны; снег должен был скоро сойти. Генерал Дитерихс, уверенный, что трупы Семьи были уничтожены в лесу, торопился начать раскопки, как только почва достаточно оттает». Чекист Валек передает слова Голощекина о телах Царственных Мучеников: «уничтожены» вместо «сожжены».
Помянутый Антон Яковлевич Валек (1887–1918) был преступником отнюдь не рядовым. Родом он был из Харькова, родился в семье железнодорожника-поляка. Уже в пятом году принимал участие в вооруженном восстании в родном городе.



Антон Валек с семьей в окрестностях Алапаевска. 1916 г.

В июле 1918 г. вместе с Рейнгольдом Берзиным (1888–1938), представителем большевицкой военной инспекции в Сибири и командующим Северо-Урало-Сибирским фронтом, Антон Валек осуществлял контроль за Царской Семьей.
Будучи оперуполномоченным Отдела военного контроля РВС перешел линию фронта с целью организации красной разведки в Омске, Томске, Красноярске, Иркутске. В начале октября приезжал в Москву, чтобы проинформировать ЦК РКП(б) и большевицкую разведку. Отправленный назад, прибыл в Екатеринбург в начале января 1919 г., но в ночь на 1 апреля был арестован, а 4 апреля вместе с 8 подельниками предан военно-полевому суду. В это время его и допрашивал находившийся в Екатеринбурге Н.А. Соколов.
Согласно документу Антон Валек был «начальником контрразведки красных всей Сибири до Иркутска включительно и главой тайной коммунистической организации г. Екатеринбурга».
Казнь состоялась 8 апреля 1919 г. в лесу на «Васькиной горке», близ Верх-Исетского завода. Впоследствии большевики создали героическую легенду, о том, что группу Валека «пьяные» казаки будто бы зарубили шашками, заставив самого предводителя перед смертью наблюдать, как убивают его товарищей. Сам же он от переживаний умер-де от разрыва сердца до того как дошла до него очередь. Однако, как выяснилось, этот красный миф не имеет ни одного документального подтверждения.

http://www.ural.aif.ru/society/persona/krasnoe_podpole_na_urale_mify_i_pravda_o_bolshevike_antone_valeke
В том же 1919 году Екатеринбургский горсовет переименовал Большую Съезжую улицу в улицу Антона Валека. По ней и сегодня ходят и обитают в стоящих на ней домах жители Екатеринбурга – города цареубийства и цареубийц.
Она идет – и ныне! – параллельно проспекту Ленина. С одной стороны в нее втекают улицы Володарского, Урицкого, Вайнера; с другой – Февральской революции…



Антон Валек с подельниками. Сидят (слева направо): М.Ш. Брод, М.О. Авейде, А.Я. Валек, В.А. Вожанов. Стоят: С.М. Буадес, В.А. Голубь, Ф.О. Вальтер, Е.К. Коновина. (Все, как на подбор, борцы за русское будущее.) Почтовая карточка, выпущенная тиражом в 10 тысяч экз. московским ИЗОГИЗом в серии «1-й поход Антанты».

Благодаря сохранившемуся протоколу осмотра «рудника и окружающей его местности» точно известно время выезда и следственных действий на Ганиной Яме: с 23 мая по 17 июля 1918 г. Происходило это в присутствии судебного следователя Н.А. Соколова, генерала М.К. Дитерихса, прокурора Екатеринбургского Окружного суда В.Ф. Иорданского, генерала С.А. Домонтовича и «великобританского подданного Роберта Альфредовича Вильтона», подписавших протокол.
«К северу от города, верстах в 14-ти, – вспоминал Вильтон, – находятся железные рудники, принадлежащие Верх-Исетскому заводу. Здесь, в урочище под названием Четыре Брата, находится старый, давно заброшенный рудник. Многочисленные шахты расположены по обе стороны дороги, ведущей в деревню Коптяки» (Берлин. 1923. С. 79).
Гораздо больше подробностей содержит парижская книга 2005 г. (с. 93). Сразу же видно, что написано это человеком, когда-то прошедшим эту дорогу:
«Сейчас же за городской чертой Екатеринбурга начинаются леса, идущие на сотни верст по Уралу. Приблизительно, в 10-11 милях от города к северо-востоку от линии железной дороги, идущей на Пермь, есть железнорудничные копи, ранее принадлежавшие графине Н.А. Стенбок-Фермор, а теперь принадлежащие акционерному обществу Верх-Исетских заводов. В этой местности вблизи дороги, идущей из Екатеринбурга на д. Коптяки, много заброшенных шахт».



План окрестностей Екатеринбурга в районе Коптяков. Из нью-йоркского издания книги Р. Вильтона 1920 г.

«Картина, несмотря на упущенное лето 1918 года, все-таки была ясна глазу наблюдателя. […]
Около открытой шахты имеется большая площадка, состоящая из насыпанной глины, которую здесь насыпали уже давно, когда еще разрабатывали шахту. Слой глины очень высок. Вот почему на глиняной площадке нет никакой растительности. Кругом же вырастает высокая трава.
На этой площадке и уничтожались трупы. Сначала они рубились острорежущими предметами, а затем сжигались на кострах. Всего костров было три. Остатки их совершенно ясно были видны при нашем осмотре: так велики они были и так сильно была выжжена здесь земля. […] Было обнаружено очень много ценнейших предметов, с полной очевидностью указывавших на факт сожжения здесь трупов. […]
Автор был в числе тех весьма немногих лиц, которые были допущены к самым первоначальным действиям по осмотру всей местности как на самом руднике, так и вокруг него. […]
Автор уже рассказывал ранее, как поступили [Великие] Княжны ч драгоценностями, когда Им пришлось ехать из Тобольска в Екатеринбург. Они спрятали их в одежду и преимущественно в лифчики.
Конечно, все эти драгоценности были обнаружен у шахты, когда жертвы были раздеты. Их было много. Они рассыпались по глиняной площадке, когда разрывались лифчики и некоторые, более мелкие, были втоптаны в верхние слои площадки. Некоторые из них разрубались при расчленении тел. Слишком ясная картина, установленная положительно специалистами-экспертами по камням и металлу.
Нет возможности перечислить всё, что здесь найдено и что неопровержимо дает яркую картину уничтожения трупов» (Paris. 2005. С. 99-101).
Наряду с другими на руднике фотосъемку вели Роберт Вильтон и его соотечественник Чарльз Сидней Гиббс, воспитатель Наследника, активно помогавший следствию на всех его этапах. Многие из этих снимков сохранились и опубликованы в разных изданиях.
Так, пятый том следственного дела (23 мая–23 июля 1919 г.) вместе с протоколом осмотра местности и подробным чертежом, содержит, согласно описания, многочисленные фотографии, сделанные британским журналистом.
«Автор, – пишет далее Вильтон, – осматривал лес и то место в лесу в десяти милях к северу от Екатеринбурга, где были найдены драгоценности и разные вещи. Автор лично видел сохранившиеся признаки прохождения автомобилей, прокладывавших себе путь к заброшенной шахте.
Здесь кругом были обнаружены важнейшие улики, давшие верный путь судебному дознанию. Тут были найдены драгоценные камни: бриллианты, аметисты, жемчуга, изумруды, куски оправ, пуговицы, пряжки, крючки, пластинки от корсетов, петли, кнопки, обугленная обувь, вставные зубы, куски человеческой кожи, человеческий палец, части одежды и т.п. Все эти зловещие остатки, изрубленные, изломанные, носили явные следы уничтожения огнем тел, одежды и обуви. […]
Автор лично осматривал место страшной трагедии. Он нашел здесь некоторые драгоценности и, в частности, несколько топазов, которые носили молодые Царевны» (Paris. 2005. С. 42).



Драгоценности, принадлежавшие Царской Семье, найденные на руднике. Из лондонского издания книги Р. Вильтона 1920 г.

Дальнейшие находки лишь подкрепили первоначальную версию: «В кострищах было найдено несколько револьверных пуль. Некоторые из них представляли одну только стальную или мельхиоровую оболочку, свинца же не было. Но скоро он также был найден в виде капель. Картина ясная была. Трупы в расчлененном виде сжигались. В некоторых из них, конечно, должны были сохраниться пули. Эти пули, когда на них действовал огонь, отдавали свинец, и вот он находится здесь же в виде расплавленных капель.
Около глиняной площадки имеется полянка. На ней имеется пень. Стали осматривать тщательно эту полянку. Генерал Дитерихс нашел здесь около пня яичную скорлупу. Генерал Домонтович нашел на самой полянке вырванные из медицинской книжки листки, а Соколов – обрывки газеты на немецком языке как раз с соответствующей датой.
Картина была ясна. Комиссары завтракали у этого пня. Здесь же, кроме яиц, были еще найдены кости цыпленка. А на самой полянке они отправляли свои потребности. Один из них воспользовался медицинской книжечкой, вырвав из нее листик в отделе “алфавита” [указателя. – С.Ф.], а другой – газетой на немецком языке. Характерна эта газета. В ней сохранился текст одной статьи, где большевики всячески бранят чехов как друзей союзников. На ней же и лозунг “третий интернационал”. [В берлинском издании 1923 г. Вильтон уточняет (с. 88): “Читатель не забыл, должно быть, про яйца, заказанные монахиням; он поймет, без моей подсказки, при чём тут была книга об анатомии и что означали немецкие газеты”. – С.Ф.] […]
Автор был здесь и сам обнаружил многие вещи. Ему совершенно ясна была вся картина изуверства, небывалого в истории уголовной практики кощунственного надругательства над трупами» (Paris. 2005. С. 102).

Об этих находках на «полянке врачей» см.:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/269407.html
«Придя уже к определенному и неопровержимому выводу об уничтожении трупов, Н.А. Соколов при личном свидании с Адмиралом, как раз тогда прибывшего на фронт, получил от него указания, что руководство работами возлагается им на Дитерихса, о чем сам Соколов просил Колчака, так как весьма спешил с допросами, производимыми им тут же на месте.
Адмирал дал средства. Под наблюдением генерала Дитерихса, когда осмотр был уже окончен, несколько тысяч человек приступили к работам вокруг рудника. Была раскрыта сама шахта до самого ее дна. Были раскрыты многие другие шахты и шурфы, вызвавшие хоть какое-либо сомнение.
Когда работы были в самом разгаре, генерал Дитерихс получил назначение главнокомандующим фронтом. Дальнейшие работы были возложены на генерала Сергея Алексеевича Домонтовича. Это был весьма распорядительный начальник и военный служака. Он был глубоко благородный человек, преданный Царю. Генерал погиб от тифа во время катастрофического отхода Армии Адмирала на Восток. Автор сохранил о нем самые светлые воспоминания» (Paris. 2005. С. 100-101).
Этот текст Р. Вильтона нуждается в пояснении: 1 июля 1919 г. генерал М.К. Дитерихс был назначен командующим Сибирской армией, а 22 июля – командующим Восточным фронтом и, одновременно, 10 августа – начальником штаба Верховного главнокомандующего и 12 августа – Военного министра. Помощником М.К. Дитерихса, осуществлявшим по приказу Верховного Правителя «общее руководство по расследованию и следствию», специально для проведения розыскных работ и раскопок был назначен начальник Военно-административного управления Екатеринбургского района генерал-майор С.А. Домонтович (1883–1920).



Следователь Н.А. Соколов (в центре), генерал С.А. Домонтович (слева) и его адъютант близ старой березы у края костра, на котором были сожжены тела и одежда. Фото Роберта Вильтона, помещенное в лондонском издании его книги 1920 г.

Огромная роль Н.А. Соколова с раскрытии тайны изуверского убийства Царской Семьи безспорна.
Вспоминая общую со следователем охотничью страсть, Роберт Вильтон так писал о нем: «Опытный и неутомимый в преследовании диких зверей, он проявил тут же смелость и неутомимость и в обнаружении убийц. Благодаря его энергии, безстрашию и упорству собран неопровержимый, полный материал для будущего суда. Составлена несокрушимая цепь улик и доказательств, продолжающих увеличиваться и теперь.
Несмотря на железную руку большевицкого режима, на все хитросплетения большевицкой лжи, Екатеринбург-Пермь-Омск и окружающие первый леса выдали Соколову свои тайны и правда Царского дела теперь раскрыта» (Paris. 2005. С. 39).
Сделать это было не так-то легко. «В летописях уголовных преступлений, – писал Р. Вильтон, – не встречается другого такого преступления, в котором бы авторы его употребили столько уловок и столько предусмотрительности, чтобы уничтожить все улики своего злодеяния или навести следователя на ложный след, как в избиении Семьи Романовых. В этом деле они:
1) придумали в и выпустили ложное объявление народу;
2) уничтожили тела своих жертв:
3) организовали “похороны”;
4) устроили и инспирировали ложный суд над мнимыми убийцами» (Paris. 2005. С. 93).
Кроме большевиков были и иные силы, заинтересованные в сокрытии правды.
Следствие, а затем и первые попытки обнародования его результатов с достаточной очевидностью выявили их.
«Безчисленное количество разных версий сплелись умышленно вокруг Царского дела в один гордиев узел. Тщательно пропагандировалась официальная большевицкая версия, что Царь Николай II убит после “суда” Над Ним, а Его Жена и Дети перевезены в безопасное место. Эта версия распространялась большевицкими агентами и всеми симпатизирующими большевицким тенденциям.
Эта версия была на руку многим. Действительно, самые злейшие враги покойного Николая II не могли бы хладнокровно отнестись к безсмысленному и варварскому избиению Детей бывшего Царя, не принимавших никакого участия в политической жизни.
Чудесное якобы спасение Семьи было также на руку всем тем русским партиям и лицам, которые придерживались немецкой ориентации, ибо это спасение приписывалось германскому влиянию.
Наивно симпатизировали этой фантастической версии монархисты, которые клали ее в фундамент своих надежд на восстановление Монархии в будущем» (Paris. 2005. С. 40-41).
Именно тогда, будучи еще на Урале, в Сибири и на Дальнем Востоке, английский журналист столкнулся с той, на первый взгляд, противоестественной спайкой, о которой писала его знакомая соотечественница Неста Уэбстер (см. прошлый наш пост).
Роберту Вильтону дано было ощутить реальную силу, изворотливость всех этих формально совершенно разнородных людей, при достижения своих целей не ведавших ни законов, ни совести, ни чести.

Но если он скажет: «Солги», – солги,
Но если он скажет: «Убей», – убей.

Эдуард БАГРИЦКИЙ.
Еще в своей книге «Русская Агония» (Лондон. 1919) Вильтон писал: «Большевизм – не является русским – он, по существу, вненационален, почти все его лидеры были изгоями, давным-давно утратившими свою страну и государственность».


Жерло шахты. Фото Роберта Вильтона из нью-йоркского издания его книги 1920 г.

Сильнее всего всех этих людей «без цвета и запаха» безпокоила еврейская тема расследования. Даже высокое положение генерала Альфреда Нокса и его британское подданство, как увидим далее, не гарантировали его от нападок. Ведь он посмел затронуть этот вопрос, пусть даже и в конфиденциальной февральской 1919 г. записке, адресованной в Военное министерство (не в лондонские же газеты!).
Одним из «людей цепи» был министр юстиции Сергей Созонтович Старынкевич (1874–1933), еще в молодости замеченный во многих антиправительственных делах. После февраля 1917 г. он возобновил свою революционную деятельность, опираясь в том числе и на своего близкого знакомого А.Ф. Керенского.
«После назначения, по настоянию Колчака, Соколова, – вспоминал Вильтон, – заговорщики омского Министерства “юстиции” стали более задорны. В марте 1919 года эсеровская газета “Заря” напечатала сущность того, что заключалось в деле и, между прочим, весьма секретный рапорт Соколова о предшествовавшем следствии.
Адмирал Колчак был возмущен и навел справку. Выяснилось, что эту “нескромность” учинили трое официальных лиц: Старынкевич, Тельберг и Новиков, редактор “Зари”.
Новиков был прокурором Сената в Омске; Тельберг был преемником Старынкевича на посту министра юстиции и впоследствии обнародовал протоколы дела в Америке.
Сообщение “Зари”, понятно, дало возможность виновным с полным удобством принять “предосторожности” – упразднить неудобных свидетелей и т.п.
Никогда судебный следователь не бывал ещё жертвой такой циничной измены со стороны своих начальников» (Берлин. 1923. С. 107).
По существу, замечает Вильтон, «это был клич большевикам: спасайся, кто может! Но это было и натравливание, направленное на Соколова: во всеуслышание было объявлено и имя этого человека и его планы.
Чрезвычайно характерна та роль, которую играл Старынкевич по отношению к евреям в Екатеринбургском избиении [цареубийстве]. Как это ни странно, но Старынкевич категорически отвергал участие евреев в этом убийстве, несмотря на неопровержимые улики следствия. Это может быть удостоверено документально письмом секретаря Еврейского комитета [“Аllianсе Israelite”], который пишет о своем интервью со Старынкевичем следующее:
“Министр юстиции Старынкевич выдал мне удостоверение, в котором собственной рукой написал: «Удостоверяю, что, как по данным предварительного следствия, так и по другим, в числе привлеченных по делу убийства последнего Императора Николая II и Его Семьи нет ни одного человека еврейского происхождения»”.
Далее в том же письме говорится следующее:
“Я (секретарь еврейского комитета) задал министру (Старынкевичу) вопрос: «Как он объясняет тот факт, что генерал Нокс послал в Британское Военное министерство рапорт противоположного содержания?» Старынкевич объяснил, что русские военные круги энергично отстаивали свое убеждение, что убийство Царской Семьи – дело еврейских рук. С этим убеждением ему, Старынкевичу, пришлось бороться, и хотя данные предварительного следствия вполне выяснили полное отсутствие евреев, но военные круги настойчиво стояли на своем и заставили Министерство взять дело из рук члена Суда Сергеева и передать другому судебному следователю. Эта военная компания была так сильна, что Старынкевич был вынужден подчиниться. Но и новый судебный следователь Н.А. Соколов также не нашел участия евреев в этом деле”
Всё это, сказанное Старынкевичем секретарю еврейского комитета, есть ложь» (Paris. 2005. С. 111-112).



Наставник Наследника Ч.С. Гиббс (крайний слева в пальто, перехваченном поясом) на «Ганиной яме» во время осмотра «рудника и окружающей его местности», проходившего в период с 23 мая по 17 июля 1919 г. В фуражке с тросточкой в руках заглядывает в шахту Роберт Вильтон. Между Гиббсом и Вильтоном стоит с тросточкой в руках в фуражке полковник П.П. Родзянко (1880–1965), служивший в Британской военной миссии при генерале Альфреде Ноксе. Из лондонского издания 1920 г.

Характерно, что даже удаление одиозного министра не очень-то содействовало нормализации обстановки: 2 мая 1919 г. уволенного с поста министра юстиции («по личному прошению») эсера С.С. Старынкевича сменил кадет Г.Г. Тельберг, о котором мы уже писали:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/224882.html
Обнародованные им в марте 1919 г. в омской газете «Новая заря» (№ 46) некоторые следственные документы по цареубийству были лишь первой пробой пера.
«Застрельщиком еврейской пропаганды, – писал А. Ирин, один из близких знакомых Н.А. Соколова, – явился Тельберг , бывший министром юстиции Омского правительства после Старынкевича. Воспользовавшись первоначальными рапортами Соколова, которые он оставил у себя, Тельберг, приехав в Америку, громогласно заявил о полной еврейской невиновности в деле цареубийства. Сигнал, подданный Тельбергом из Америки, был подхвачен в Париже».

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/225854.html
31 июля 1920 г. в еженедельнике «Saturday Evening Post», с которой сотрудничал Г.Г. Тельберг, появилась его статья «Последние дни и смерть Российского Императора и Его Семейства в официальных документах». Эмигрировав в США, этот экс-министр юстиции колчаковского правительства выступал с публичными заявлениями «о полной еврейской невиновности в деле цареубийства».
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/233425.html
Эти же люди содействовали продвижению мифа о «чудесном спасении» Царской Семьи, опиравшуюся на доклад американского разведчика майора Слаутера, а в публичном пространстве продвигавшуюся американским журналистом Карлом Аккерманом, представлявшим газету «New York Times», принадлежавшую еврею Адольфу Оксу. Характерно, что его книга, вышедшая в 1919 г. в Нью-Йорке, в пятой главе которой была представлена эта фальшивка, находилась в личной библиотеке Ленина.
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/235441.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/235525.html

В берлинской книге 1923 г. (с. 108) Вильтон упомянул об этом эпизоде: «Корреспонденты американских газет, приезжавших в Екатеринбург для “расследования” дела, передали фантастические истории, рассказанные им красными агентами о самолетах, кои таинственно прилетали, чтобы спасти Царя, о слугах, проникших в Ипатьевский дом, чтобы содействовать бегству…»
Причины такой покладистости властей коренились не только в их принадлежности к «тайным обществам», «происхождении» или в «коварстве союзников». Было, конечно, и такое, но и нечто еще…
Вспомним, например, весьма точное замечание А.И. Солженицына о том, что практика оглядки на евреев стала распространяться среди значительной части бюрократии Российской Империи уже после первой революции: «действовал закон двойного осмотрения». Рассуждали примерно так: «Не попавши в струю, можно безповоротно погубить свою долголетнюю безпорочную службу».
После большевицкого переворота речь шла уже не о карьере – о жизни: собственной и своих близких.
Говоря о предшественниках Н.А. Соколова, Роберт Вильтон подчеркивал: «…Наметкин и Сергеев, пренебрегая истиной, ожидавшей их в лесу, оказались совершенно сбитыми с толку; но и тот и другой имели полное основание полагать – об этом говорил весь Екатеринбург – что к убийству причастны люди весьма влиятельные, которые не простят им обнаружения этой истины. Прямо указывалось на участие евреев» (Берлин. 1923. С. 90-91).



«Красная инквизиция». Снимок из парижского издания книги Роберта Вильтона 1921 г. с подписью (в русском берлинском издании 1923 г. она отредактирована): «Комната еврейских комиссаров в Перми, украшенная еврейскими надписями, приветствующими Третий Интернационал, и портретами Ленина, Троцкого, Карла Маркса и Свердлова. (Фото сделано после убийства Романовых.) В столе на сцене находилось всё снаряжение для средневековых пыток».
Оригинал снимка, с которого он воспроизводился, находится в копии дела, принадлежавшего Роберту Вильтону:
http://statearchive.ru/assets/images/docs/385/


Английский журналист многое понимал, однако более точному видению ситуации ему порой мешала германофобия, через призму которой он рассматривал процесс:
«Красное самодержавие ко времени убийства Романовых состояло исключительно из евреев… Деятельность евреев преследовала реальную цель: овладение Россией.
Стремясь к этой цели, евреи не забывали традиции (временно нарушенной военными действиями) и продолжали служить посредниками между Германией и Россией. Между евреями “буржуями” и евреями-большевиками существовали разногласия, но скорее поверхностные, и план, которому следовал Свердлов совместно со сторонниками германского империализма, был вполне тождественен плану Германии республиканской, так тесно связанной с современным красным самодержавием. План этот имел в виду мiровое экономическое крушение, которое позволит Германии покончить со своими долгами и сильнее наложить руку на Россию.
“Американизм” Троцких боролся сперва с “германизмом” Свердловых, но в экономической политике наступило течение в пользу западного капитализма, и сторонники “американизма”, чтобы сохранить власть, объединились с крылом Троцкого; это случилось после того, как правительство Вильсона решительно, хоть и слишком поздно, отвернулось от красного режима.
Подсчет советских чиновников по народностям […] указывает на участие 15-ти немцев. Эти представители, искусно распределенные в разных учреждениях – не считая военных в красной армии – обезпечивали связь, которая прекрасно действовала, несмотря ни на какие изменения внешних обстоятельств» (Берлин. 1923. С. 110).



Продолжение следует.

К ПОНИМАНИЮ ЛИЧНОСТИ «LE PRINCE DE L`OMBRE» (64)




Тайна Соколова (окончание)


Ну, и напоследок нужно выяснить еще один важный вопрос: что еще, помимо известных нам по разным публикациям документов расследования, могло находиться в архиве следователя.
Попутно следует задаться и еще некоторыми вопросами. Что из попавшего в 1924 г. в руки князя Н.В. Орлова дошло до Москвы и когда? Что́ из этого – после продажи на аукционе Sotheby`s (через приобретшего на нем дело Князя Лихтенштейна Ханса-Адама II), а что, возможно, и до этого – по закрытым каналам.
Основания для подобных вопросов возникают после знакомства хотя бы вот с этими словами готовившего к продаже на аукционе принадлежавшие родственникам князя Орлова документы эксперта Джона Стюарта:
«Я обнаружил этот фрагмент обоев среди документов, содержавшихся в конверте на котором была поставлена печать Екатеринбургского Окружного суда и собственноручная пометка Соколова: “Две надписи, взятые со стены комнаты номер II”.



Один из подписанных Н.А. Соколовым конвертов с «вещественными доказательствами по делу», среди которых значится «кусок обоев». ГАРФ. Ф. 1837. Оп. 1. Д. 22. Л. 1-3:
http://statearchive.ru/assets/images/docs/276/

Второй кусок обоев, исписанный странными иероглифами, оказался вынутым из конверта [sic!], в который был положен Соколовым. Ряд других важных документов также пропал. Где они? Быть может, они были извлечены Орловым и пущены в ход в то время, когда тот имел недостаток в деньгах, или они сохранились в другом месте? Кто знает! Сергеев по каким-то причинам не делал фотоснимков подвала, где он впервые нашел эти надписи…»
Вряд ли, заметим, тут было дело в одних лишь деньгах…



Фрагмент обоев со строчкой из измененного стихотворения Гейне на немецком языке. ГАРФ. Ф. 1837. Оп. 1. Д. 57. Л. 1.

Не исключено, что какие-то из этих, изъятых Н.В. Орловым из соколовского архива документов, попали в разное время в засекреченные архивы Лубянки, после ознакомления с которыми с нынешних (!) уже экспертов по т.н. «екатеринбургским останкам» берут подписки о неразглашении.
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/242274.html
Есть и еще одна неясная пока что проблема: не могла ли что-либо по каким-то причинам оставить у себя вдова следователя?
Так или иначе, с материалами, которыми обладал Н.А. Соколов, связано немало загадок
Говоря о посмертном архиве следователя, Джон Стюарт замечал: «…Среди его вещей было несколько решающих документов, которые он исключил из дела. Оставались также бумаги, над которыми он продолжал работать».
Что же это были за «решающие документы», которые Н.А. Соколов исключил из дела? Предваряя возможные догадки, подчеркнем: речь, конечно, не может идти о знаменитой зашифрованной телеграмме Белобородова, включенной в первое французское издание книги.
Между прочим, в этом своем опубликованном труде в целом ряде вопросов Николай Алексеевич был гораздо более сдержан, чем в своих напечатанных перед этим книгах его знакомые Роберт Вильтон и генерал М.К. Дитерихс. (На этом отличии, как уже было нами отмечено, базировалась даже версия фальсификации или, по крайней мере, цензурирования печатного труда самого Н.А. Соловьева.)
Причину этого, как нам кажется, следует искать в целом ряде обстоятельств: безпрецедентном давлении на него и французское издательство «Payot» разного рода влиятельных сил. Нельзя также исключать и влияния князя Н.В. Орлова.
Однако гораздо более важными для Николая Алексеевича тут были профессиональные резоны: вера в возможность в недалеком будущем судебного процесса, перспектива которого диктовала сдержанность в оглашении ряда фактов, добытых им. Следователь, да еще такого дела, должен был иметь в рукаве не один козырь. Возможно, в связи с этим последним обстоятельством возникали даже некоторые сложности в переговорах с Генри Фордом.
Одно лишь очевидно: Н.А. Соколов знал гораздо больше, чем сообщал в своей книге, о чем ранее в своих публикациях писали его сотрудники по Сибирскому следствию.
Близкие знакомые Николая Алексеевича, на основе своего с ним общения, также полагали, что за пределами книги следователя осталось немало важных сведений. Так считал, например, А. Ирин.
«Я очень сожалею, – писал он, – что Соколов не послушал меня и не собрался написать вторую часть своей книги – именно, свои воспоминания за всё время производства предварительного следствия. Впрочем, я хорошо не знаю: быть может, он и приступил к составлению своих записок, долженствовавших вывести на свет Божий всю интригу и всех интриганов, которые ютились вокруг священной для нас памяти покойного Государя – этого величайшего национального героя времен последней революции».

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/225854.html


Конверт с серьгой Государыни Императрицы, надписанный Н.А. Соколовым и скрепленный его печатью.

Некоторые подтверждения этому находим мы и в статье доктора Константина Николаевича Финса (им неподписанной) «Кто убил Царскую Семью?», опубликованной в белградском «Царском Вестнике» 14/27 августа 1939 г. Написана она была по рассказам профессора Алексея Ивановича Шиншина (1891–1954), старинного, еще по Пензе, друга Н.А. Соколова.
«Когда большевики и местный Совдеп, – говорится в ней, – при приближении белых вынуждены были спешно покинуть Екатеринбург, то впопыхах они оставили на телеграфе телеграфные ленты, зашифрованных переговоров по прямому проводу между Свердловым (Москва) и Янкелем Юровским (Екатеринбург).
Ленты эти, вместе с другим следственным материалом попали в руки следователя по особо важным делам Н.А. Соколова, производившего следствие об убийстве Царской Семьи, по приказанию адмирала Колчака.
Расшифровать эти ленты удалось Н.А. Соколову лишь в 1922 году [на самом деле в 1920-м. – С.Ф.], в Париже, при помощи специалиста по разборке шифров.
Среди этих телеграфных лент, оказались ленты исключительной важности, касающиеся именно убийства Царской Семьи. Содержание их было следующие:
Свердлов, вызывав к аппарату Юровского, сообщает ему, что на его донесении в Америку Шиффу об опасности захвата Царской Семьи белогвардейцами или немцами, последовал приказ, подписанный Шиффом, о необходимости “ликвидировать всю Семью”…
Приказ этот был передан в Москву через Американскую миссию, находившуюся тогда в Вологде, равно как и через нее же передавались в Америку и донесения Свердлова.
Свердлов подчеркивал в своем разговоре по прямому проводу, что никому другому, кроме него, Свердлова, обо всем этом неизвестно и что он в таком же порядке передает приказание “свыше” ему, Юровскому, для исполнения.
Юровский, по-видимому, не решался сразу привести в исполнение этот приказ. На следующий день он вызывает к аппарату Свердлова и высказывает свое мнение о необходимости убийства лишь Главы Семьи, последнюю же он предлагал эвакуировать.
Свердлов снова категорически подтверждает приказание убить всю Семью, выполнение этого приказа ставит под личную ответственность Юровского.
Последний на следующий день выполняет приказ, донеся Свердлову по прямому проводу об убийстве всей Семьи.
После этого Свердлов сообщил об этом ЦИКу, поставив последний перед свершившимся фактом.
Все эти данные, не вошедшие в книгу Соколова “Об убийстве Царской Семьи”, были лично сообщены Соколовым в октябре 1924 года, то есть за месяц до внезапной его кончины – его другу, знавшему его еще как гимназиста Пензенской гимназии. Этот личный друг Соколова видел и оригинальные ленты и их расшифрованный текст.
Соколов, как можно видеть из его писем своему другу, считал себя “обреченным” человеком, поэтому он и просил своего друга прибыть к нему во Францию, чтобы передать ему лично факты и документы чрезвычайной важности. Доверять почте этот материал Соколов не решался, так как письма его по большей части по назначению не доходили. […]
Как известно, Соколовым были опубликованы частично следственные материалы об убийстве Царской Семьи. Русское и французское издания не вполне идентичны.
Полное опубликование следственного материала, в том числе и текста приведенных выше шифрованных телеграмм, оказались для Соколова невозможным, так как издательства не соглашались на их опубликование, очевидно опасаясь неприятностей со стороны еврейского союза.
Очевидно, они имели к тому основания, как имел их и Форд, отказавшийся “страха ради иудейска” от борьбы с еврейством.
Вспоминая с болью в сердце и отвращением о том, что было сделано врагами России в деле убийства Царской Семьи, нельзя не удивляться, какую гнусную роль сыграли в нем официальные представители держав, бывшие на стороне “белого” движения.
Надо думать, что представителям этого государства, передавшего приказания еврея Шиффа – еврею Свердлову, не был известен шифр, при посредстве которого велась переписка, но если еврейский всемiрный союз, в лице Шиффа распоряжался государственными учреждениями, почтой и телеграфом, как в своей меняльной лавке, то перестаешь сейчас удивляться, почему существует такая трогательная связь между так называемым “золотым” интернационалом, являющимся, казалось бы, непримиримым противником “буржуев” и капиталистов, из которых этот золотой интернационал и состоит.
Перестаешь удивляться и тому, что в буржуазно-капиталистических государствах имеется много “друзей советской России”, но попытки образовать Общество друзей России национальной, до настоящего времени успеха не имели».

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/226898.html


Надпись Н.А. Соколова на конверте со вложенными в него «записями переговоров по прямому проводу Свердлова». ГАРФ. Ф. 1837. Оп. 1. Д. 22. Л. 1-3:
http://statearchive.ru/assets/images/docs/276/

При внимательном чтении тест этот вызывает некоторые сомнения. Вернее было бы сказать, что не весь текст целиком (поскольку многое ведь вполне подтверждается и другими источниками), а отдельные факты. (Одним из главных камней преткновения является руководящая роль Шиффа. Но замените «спорную» фамилию просто на имярек, и оставьте Свердлова и приказ из Америки, передаваемый через миссию в Вологде, – и поспорьте с этим. Ведь именно это в сухом остатке! Но только успокоятся ли после такой замены критики? – Вряд ли. Не все, во всяком случае…)
И еще: статья 1939 г. была написана не лично А.И. Шиншиным, а знакомым, с его слов и по запомнившимся письмам к нему следователя. Сам Алексей Иванович, судя по доступным нам биографическим сведениям, находился в это время уже не в Белграде, а в Турции, где был профессором в Стамбульском университете.
Тем самым, кстати говоря, снимается и законный, вроде бы, вопрос, которым задается историк С.В. Зверев: «…Возникает недоумение: что же мешало самому Шиншину за 30 лет со смерти следователя Соколова выступить в печати? И не в 1939 г., а 15-ю годами ранее? Т.е., заметочку против кириллиста генерала В.В. Бискупского в 1927 г. Шиншин строчит, а о том, кто приказал убить Государя Императора молчок? Это подрывает авторитет источника».

http://stzverev.ru/archives/664
Однако, если строго придерживаться фактов, то «заметочку», в которой упоминается генерал В.В. Бискупский, «строчил» действительно сам А.И. Шиншин, а вот статью 1939 г. – уже не он, а его знакомый. И не просто так «строчил» себе, без всякой на то причины. Для появления статьи именно в это время был, как говорится, издательский повод.
С указания на него, собственно, ведь и начинается сама публикация: «Недавно в парижской газете “Возрождение” и в нью-йоркской “России” был напечатан текст телеграммы, посланной П.Н. Милюкову, тогдашнему (1917 г.) министру иностранных дел временного правительства, главой Всемiрного Еврейского Союза (Alliance Israélite Universelle) в Америке Я. Шиффом. В этой телеграмме Шифф поздравлял с свержением Царской власти в России. Об этом можно было бы и не вспоминать, если бы телеграмма эта была бы частным делом Шиффа и Милюкова. Оказывается, однако, что эту телеграмму передал Милюкову посол САСШ в России, а послана она была через Министерство иностранных дел в Вашингтоне».
Так что никакого авторитета профессора А.И. Шиншина статья, написанная К.Н. Финсом, «подорвать», конечно же, не может. Равно не в состоянии она отменить ни дружбы Алексея Ивановича со следователем с гимназических еще лет, ни их доверительной, пусть и не найденной пока что, переписки, ни его репутации, как человека в течение двух десятилетий состоявшего профессором Белградского
[1] и Стамбульского университетов, а затем советника Министерства агрономии в Эфиопии. Не рядовой был человек, не фантазер и не прожектер или аванюрист.

[1] В Белграде, как нам удалось установить недавно, А.И. Шиншин жил с супругой Софией Александровной, урожденной Загоскиной (1888–1931), также уроженкой Пензы, скончавшейся в югославской столице 22 сентября / 5 октября 1931 г. и похороненной там на Новом кладбище (участок 90).

Таким образом, если отбросить некоторые явные неточности и имея в виду естественные, за давностью лет, ошибки памяти и рассказ с чужих слов, – то списывать на основании только этого со счетов такое свидетельство вряд ли разумно. Другое дело, что отделить зерна истины от плевел необходимо. Но ведь для этого у историков и существуют специальные методологии критики источников.
Именно поэтому, кстати, мы и предприняли в свое время комментированную републикацию статьи А.И. Шиншина.
Весьма перспективным для дальнейшего исследования, на наш взгляд, представляется одно из замечаний автора статьи 1939 г.: «Приказ этот был передан в Москву через Американскую миссию, находившуюся тогда в Вологде, равно как и через нее же передавались в Америку и донесения Свердлова». (Как интересовавшейся этой темой несколько лет назад и знакомившийся с некоторыми уже опубликованными источниками, могу подтвердить: общее направление в этой «вологодской» линии прочерчено верно. Уверен: оно сулит неожиданные находки.)



Запись с перечислением вещественных доказательств, изъятых с места цареубийства, из подвальной комнаты Ипатьевского дома (куски дерева, обрывки обоев). 1918 г. ГАРФ. Ф. 1837. Оп. 1. Д. 63. Л. 1-1 об.:
http://statearchive.ru/assets/images/docs/288/

Что же касается переговоров по телеграфу с Центром и зашифрованных телеграмм, то не все проблемы тут пока что решены.
Напомним описание ситуации в книге Н.А. Соколова «Убийство Царской Семьи»: «Большевики в панике, трусливо бежали из Екатеринбурга. От испуга они оставили на телеграфе и свои подлинные телеграммы и свои подлинные телеграфные ленты».
«4 января 1919 года, – пишет далее Николай Алексеевич, – прокурор Екатеринбургского Окружного Суда [В.Ф. Иорданский] предложил [расследовавшему в то время дело члену того же суда И.А.] Сергееву изъять из Екатеринбургской Телеграфной Конторы все подлинные телеграммы большевиков. В числе 65 [sic!] они были препровождены Сергееву начальником этой конторы от 20 и 26 января 1919 года за № 369 и 374».
Одна из телеграмм, по словам Соколова, «сразу приковала к себе мое внимание и отняла у меня много времени и хлопот. Она задержала мой отъезд из Омска в Екатеринбург, что лишило меня возможности самому допросить Медведева: я застал его в сыпном тифу.
24 февраля я передал ее содержание опытному лицу при Штабе Верховного Главнокомандующего, 28 февраля – в Министерство Иностранных Дел, позднее – Главнокомандующему союзными войсками генералу Жанену. Результаты были плачевны.
В Европе мне удалось найти то русское лицо, о котором всегда было известно как о человеке совершенно исключительных способностей и опыта в этой области. […]
К 25 августа 1920 года мне была абсолютна ясна идея большевицкой лжи: “Мы расстреляли только Царя, но не Семью”.
Они надели на себя революционную личину и подсовывали под преступление моральный принцип. Этим принципом они оправдывали убийство Царя.
Но какая мораль может оправдать убийство Детей?
Им оставалось только одно средство: лгать, и они лгали.
Но они лгали для мiра. Для себя и между собой они должны были говорить правдиво. В содержание этой правды не могло не войти, должно было войти слово “Cемья”.
В числе других, оно было дано мною 25 августа 1920 года. Специалист-техник с колоссальным опытом и из ряда вон выдающимися способностями раскрыл смысл таинственной телеграммы.
Ее ключ, очевидно, слово “Екатеринбург”, имеющее 12 букв».



Верхняя часть бланка той самой шифрованной телеграммы А.Г. Белобородова 17 июля 1918 г. ГАРФ. Ф. 1837. Оп. 1. Д. 51. Л. 1:
http://statearchive.ru/assets/images/docs/283/

Напомним, что в протоколе осмотра вещественных доказательств, составленного Н.А. Соколовым 23 февраля 1919 г. в Омске и опубликованного в сборнике Н.Г. Росса (Франкфурт-на-Майне. 1987), были описаны семь (!) зашифрованных телеграмм.
За помощью следователь обратился к специалисту-криптографу, старшему лейтенанту Российского Флота Александру Алексеевичу Абазе (1887–1943), в мае 1919 г., по приказу адмирала А.В. Колчака, организовавшему в Лондоне службу военно-морской разведки «ОК», работавшую совместно с английской разведкой (КТ-99).
15 сентября 1920 г. из Лондона пришел ответ: «Все полученные мною от Вас телеграммы поддаются расшифрованию. Но из них только одна относится к интересующему Вас делу… […] Все же остальные относятся к военным операциям и к Вашему делу отношения не имеют. При сем прилагаю текст расшифрованной телеграммы от 17 июля и самый способ расшифрования. Кроме того, прилагаю тексты трех телеграмм от 26 июня, 2 и 3 июля, не имеющих отношения к Вашему делу».
Умеющий считать – сочтет: 7 – 1 + 3 = 3. Да и тексты трех приложенных телеграмм в сборнике 1998 г. и двухтомнике 2015 г. документов, составленных Л.А. Лыковой, почему-то также отсутствуют.
Составитель франкфуртского сборника следственных документов 1987 г. и автор книги о цареубийстве Н.Г. Росс, не раскрывая ни резонов, ни источников своих сведений, называет имя еще одного человека, причастного, по его мнению, к расшифровке для Н.А. Соколова телеграмм: Феликс Феттерлайн – «бывший криптограф Николая II, перешедший на английскую службу».
Речь, как мы выяснили, идет об Эрнсте Константине Феттерлейне (1873–1944) – до революции главном шифровальщике МИДа России, удостаивавшимся личной награды Императора Николая II, бежавшим в 1918 г. из России и действительно поступившим на английскую службу, вскоре возглавившим там русскую секцию Правительственной криптографической школы.

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/226898.html
Есть и ряд других, не введенных пока что в оборот и еще не осмысленных документов расследования.
С начала 1990-х касающиеся цареубийства документы, в т.ч. и находившееся с послевоенных времен в советских архивах само дело (не то, перешедшее в 1924 г. к князю Н.В. Орлову, а т.н. «оригинал»), – все эти материалы, переданные с секретного хранения, стали на какое-то, весьма непродолжительное, время доступными тем, кто уж очень этого хотел.
Помню рассказы занимавшегося исследованием Царского дела историка Юрия Алексеевича Буранова (1933–2004), своей жизнью подтвердившего поговорку «Близ Царя – близ смерти», о том, как вскоре после того, как его пригласили на должность заведующего отделом созданного в 1991 г. на базе Центрального партархива Российского Центра хранения и использования документов, папки еще недавно сверхсекретного соколовского расследования в течение нескольких лет находились в сейфе его кабинета.
Так или иначе, один мой знакомый, осведомленный о моем интересе, передал мне в тех же 1990-х, на условиях анонимности, ксерокопию лицевой и оборотной стороны обрывка бумажки, найденной белым следствием в Ипатьевском доме сразу же после освобождения Екатеринбурга от красных.



Обрывок лицевой стороны бланка.

Судя по надписи на обороте, обнаружили его в камине. Края этого клочка разорванного документа носят, как будто, даже следы воздействия огня. Вещественное доказательство было пронумеровано, т.е. приобщено к делу.
Клочок показался мне примечательным. Это верхняя правая часть типографского бланка, причем, судя по всему, незаполненного.
Типографская надпись была выполнена на еврейском языке (как потом оказалось, на идише). Найти в Москве человека, не только знавшего идиш, но и такого, переводу которого можно было бы еще и доверять, оказалось не так-то легко. Наконец, через одного знакомого в Московской Духовной Академии, нужного человека удалось разыскать.
Вот полученный мною в середине 1990-х перевод, приводящийся далее построчно:


[артикль] Пролетарский [...]
Орган Центрального комитета еврейской коммунис […]
Редакция и [...]
Москва, Варварка, частное домовладение, 7/9
№ ........


Дом этот, как мне удалось выяснить тогда же у известного московского краеведа Сергея Константиновича Романюка (1933–2015), существует и до сих пор. Это угол Варварки и Юшкова переулка.
Располагается он прямо напротив палат бояр Романовых (!). Построен был в 1891-1892 гг. по проекту архитектора Р.И. Клейна потомственным почетным гражданином купцом Семеном Васильевичем Лепешкиным, Александром Ивановичем Шамшиным и Александром Даниловичем Шлезингером.
Сразу же после постройки дом перешел Варваринскому акционерному домостроительному обществу, устроившему в нем меблированные комнаты. В 1929-1931 гг. здесь размещалась гостиница «Старо-Варваринская». Никаких сведений о том, что размещалось там до это¬го, у Сергея Константиновича, к сожалению, не оказалось.
В начале 1990-х в здании располагалась одна из служб президента Ельцина.
Не удалось пока что идентифицировать и само периодическое издание, полностью удовлетворяющее всем исходным данным (место и время выхода, название).
Известно, например, что в период первой революции партия сионистов-социалистов выпускала «Дер идишер пролетариер» (1906), а «Поалей Цион» («Рабочие Сиона») – «Дер пролетаришер геданк».
После октябрьского переворота 1917 г. центральным органом левого крыла той же сионистской Еврейской социал-демократической партии «Поалей Цион», трансформировавшейся в августе 1919 г. в Еврейскую коммунистическую рабочую партию, была печатавшаяся на идише «Еврейская пролетарская мысль», выходившая в 1919-1926 гг. в Киеве, Харькове и Москве.
Заметим также, что именно в Москве в июне-июле 1918 г. проходил Всероссийский еврейский съезд.
Трижды я размещал изображения этого клочка бланка и собранную о здании, указанном в адресе на нем, информацию в своих книгах: дважды в третьем двухтомном издании сборника «Россия перед Вторым Пришествием» в 1998 и 2003 гг. и в 2002 г. в книге «И даны будут Жене два крыла», однако никакой реакции не последовало.
Более того, за все эти годы ни в одной из публикаций документов расследования Н.А. Соколова мне также не удалось найти об этом вещдоке ни единого упоминания или даже намека на его существование.



Оборот клочка бланка.

В связи с этим представляется, что те, кто в поисках новых материалов для расследования цареубийства пытаются ныне направить всё внимание нашей заинтересованной общественности на доступ к копии Соколовского дела, хранящейся в настоящее время в архиве Генри Форда в Дирборне (штат Мичиган), просто-напросто отводят глаза от самого важного – кропотливой работы здесь, в России: планомерного скрупулезного исследования состава имеющихся уже у нас томов оригинала и копий дела, изучения каждого отдельного документа, для чего нужно было бы просто сканировать – лист за листом, папку за папкой – весь массив расследования, выставив для открытого исследования всеми желающими и обсуждения.
Однако почему-то гораздо более выгодным оказывается канализировать энергию в поиски в заокеанских архивах (кто там и что найдет и что из этого нам покажут – большой вопрос), чем просто попытаться внимательно присмотреться к тому, что лежит прямо у нас под ногами.
Конечно, мы догадываемся, кто и почему пытается возбудить этот интерес, вне зависимости, кстати, от тех конкретных людей, которые публично демонстрируют эту деятельность, при этом не задумываясь, почему им дозволяют таскать из огня каштаны, а заодно и меру своей моральной ответственности за участие в этом перфомансе.



Продолжение следует.

К ПОНИМАНИЮ ЛИЧНОСТИ «LE PRINCE DE L`OMBRE» (65)




Семья без кормильца


После смерти Николая Алексеевича Соколова осталась молодая 24-летняя вдова Варвара Владимiровна с малолетними детьми: четырехлетней дочерью Наташей и 17-месячным сыном Алексеем.
По существу они остались без средств к существованию, если не считать небольшой и, видимо, не постоянной, от случая к случаю, материальной поддержки со стороны князя Н.В. Орлова, постепенно сошедшей на нет.
Правда, у них, к счастью, была своя крыша над головой – дом, за три месяца до смерти Николая Алексеевича оформленный на него.



Варвара Владимiровна Ромодановская-Соколова у своего дома. 1924 г.

Тем временем, как мы уже писали, в России у следователя в России оставалась первая семья, сведения о которой, по семейным воспоминаниям, некоторое время назад сообщила газета «Труд» (10.7.2001):
«Николай Алексеевич Соколов родился в 1882 году в городе Мокшане Пензенской губернии. С успехом окончил юридический факультет Харьковского университета. Вернулся в родные края следователем судебного ведомства. Удачно женился на потомственной дворянке Марии Степановне Никулиной. Благодаря связям жены и ее состоянию стал дворянином. Жили они безбедно. […]
Мария Степановна – натура властная, иной раз грубая, полностью сосредоточившаяся на светской жизни и доме. Николай Алексеевич – мягкий, доброжелательный, для него главным в жизни была работа. Сыщик он был непревзойденный, аналитически мыслящий. Никакая мелочь не могла остаться для него незамеченной.
Кроме работы, страстью Соколова была охота, она занимала у него все свободное время. Однажды на охоте случилась неприятность, в результате Николай Алексеевич лишился одного глаза.
И вот грянул 1917 год. Революция застала Соколова в должности судебного следователя по особо важным делам. Николай Алексеевич покинул свой дом, скрывался среди простого люда, справедливо опасаясь репрессий… […] Когда Колчак поднял знамя борьбы с большевиками, Соколов решил отправиться к адмиралу в Сибирь. Больше семья его не видела. […]
Умер Николай Алексеевич 23 ноября 1924 года при странных обстоятельствах. По официальной версии, смерть наступила от разрыва сердца. Однако семье в России сообщили, что он умер от огнестрельного ранения. […]
Мария Степановна Никулина-Соколова мужа до конца жизни так и не простила. Из Европы он прислал ей письмо, в котором сообщил, что женился на “молодой особе”. Как она могла это простить?..
Натерпелась она достаточно. Когда в Пензу пришли большевики, Марию Степановну вместе с детьми выселили из родового поместья, все имущество конфисковали. Семья бедствовала. Их приютила небогатая родственница, крестная мать детей Соколовых.
Мария Степановна окончила курсы сестер милосердия, но так никогда и не работала. Жила на иждивении у дочери Марии. А вот судьба сына Николая сложилась трагически. В первые дни войны его призвали в армию. Эшелон остановился в Пензе, и он отпросился повидаться с крестной матерью, приютившей их когда-то. Но не успел вернуться к сроку. Его признали дезертиром и отправили в штрафной батальон, где он и погиб в первые месяцы войны.
Остаток жизни Мария Степановна Никулина-Соколова прожила в Киеве, туда после войны переехала дочь. Умерла в 1963 году в возрасте 86 лет. Внучка Соколовых Елена Иосифовна Пелипейченко и сейчас живет в столице Украины, на заслуженном отдыхе. А ее дочь, правнучка Соколовых Елена Коваленко больше десяти лет в Карелии, вместе с мужем служит в воинской части...
К счастью, сталинские репрессии не коснулись Соколовых. Возможно, потому, что в семье тщательно скрывали прошлое. А возможно, и благодаря мужу дочери Соколовых. Иосиф Матвеевич Резников был крупным партийным функционером и строго запретил детям и внукам рассказывать о следователе Соколове».

http://www.trud.ru/issue/article.php?id=200107101240701
История эта, как нам представляется, с сильно сглаженными углами, но и из этих скупых, дозированных сведений видно, что вряд ли дело было только в том, что «в семье тщательно скрывали прошлое». Кому нужно, всё знали, жестко контролируя, в том числе и через матримониальные связи.


Мария Степановна Никулина-Соколова (слева). 1899 г.
https://legarhan.livejournal.com/4535009.html

Что касается семьи Н.А. Соколова в Сальбри, то некоторое время ее поддерживали выплаты от русского издания книги следователя, вышедшей в 1925 г. в Берлине, а потом от переизданий первоначального французского издания в 1926 и 1929 годах.
Впоследствии дети вспоминали мать с неизменной благодарностью.
«Мама, – приводит воспоминания дочери в своей книге Эли Дюрель (с. 370-371), – осталась […] одна во Франции, многое пережив, не смыкая глаз в течение года, вплоть до своего отъезда в Париж, чтобы работать…»
Конечно, как замечает в одном из писем ко мне Шота Чиковани, по малолетству «Наташа действительно не могла много помнить, рассказывала со слов матери, но ведь и говорила-то она немного, лишь о том, с каким участием отнеслись жители Сальбри к смерти ее отца, и не более того».



Наташа Соколова в саду домика в Сальбри. За ней на фотографии ее мать Варвара Владимiровна.

Постоянная занятость матери, озабоченной содержанием своих детей, несомненно, способствовала ранней самостоятельности Наташи и Алексея.
Эли Дюрель, в течение почти что десяти лет живший в Сальбри, в своей книге, полной вздорных сплетен и фантазий, сообщает все же некоторые подробности (с. 374), заслуживающие того, как нам кажется, чтобы быть упомянутыми.
По его словам, перед отъездом из Сальбри Варвара Владимiровна наняла домоправительницу – женщину мужского телосложения, работавшую на заводе по производству шампанского.
Она стала настоящей опорой для Варвары и ее детей.



Дом Н.А. Соколова в Сальбри. Современная фотография из публикации Эли Дюреля.

Жители Сальбри описывают эту женщину, которую звали Жермен, как особу крепкого телосложения, одетую во всё черное. Ходила она в брюках, на коротких волосах был берет, на спине – шаль. Ее сестра (тоже одинокая) жила в монастыре.
Из дома она выходила редко, предпочитая обходить соседей стороной. Ни изысканными вещами, ни сколько-нибудь значительными сбережениями она не обладала. Хозяйство в «Царском доме» она вела вплоть до 1962 г., создавая там обстановку уюта.
Ко времени ее смерти (5 января 1974 г.) дом уже давно был продан, а потому проживала Жермен в другом месте. У нее было две комнатки, прихожая, ванная и кухня.
Однако, несмотря на лишения, дети на всю жизнь сохранили самые теплые воспоминания о Сальбри.



Жители Сальбри.

На жизнь Варвара Владимiровна зарабатывала шитьем. В 1938 г., определив младшего своего сына в пансион, она вступила во второй брак – с парижским таксистом Леоном (Леонидом) Гончаровым, офицером Русской Императорской Армии, участником гражданской войны. По словам А.Б. Жевахова (с. 153), он был очень хорошим человеком.
В связи с этим потребовалось исправить путаницу с фамилией в свидетельстве о смерти Н.А. Соколова, возникшую по вине князя Н.В. Орлова. В нем вдова была названа «Bouradanosky Barbe». Правильно было бы «Romodanovsky Barbe».
В связи с этим Варвара Владимiровна подала соответствующее прошение в Гражданский трибунал округа Роморантен (департамент Луар-и-Шер).
В конце октября 1938 г. было принято соответствующее постановление.



Лицевая и оборотная сторона Постановления Гражданского трибунала округа Роморантен (Луар-и-Шер) в ответ на прошение В.В. Ромодановской об изменении ошибочной передачи фамилии вдовы Н.А. Соколова в официальных документах. 28 октября 1938 г. Приведено в книге Эли Дюреля на с. 411-412.
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/239625.html


Благодаря этому документу нам, кстати говоря, известно точное время переезда семьи Н.А. Соколова в Сальбри: 15 октября 1923 года, о чем мы уже писали:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/264783.html
На основании Постановления Гражданского трибунала тогда же было внесено исправление и в сам акт смерти Н.А. Соколова, составленный в мэрии Сальбри в ноябре 1924 г.
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/268641.html


Приписка 1938 г. на полях слева на свидетельстве о смерти Н.А. Соколова 1924 г.:
«Приведенный здесь акт был исправлен распоряжением Председателя Гражданского суда первой инстанции Роморантена, изданным двадцать восьмого октября тысяча девятьсот тридцать восьмого года и сводящимся к тому, что – фамилия дамы Ромодановски Барб должна писаться правильно Ромодановски Барб вместо Бурадоноски. [подпись]».


Со вторым своим мужем, как и многие русские офицеры, работавшим парижским таксистом, Варвара Владимiровна прожила двадцать лет.
Обосновались они на улице Nèfliers в коммуне Фуркё / Fourqueux, до 1968 г. находившейся в департаменте Сена-и-Уаза (ныне это департамент Ивелин, центром которого является Версаль).
По существу Фуркё является пригородом Парижа, располагаясь в 20 километрах от французской столицы.



Улица Nèfliers в Фуркё. Современный снимок.

Смерть Леона Гончарова, последовавшая в 1958 г., по словам Эли Дюреля (с. 373), «тоже была таинственной». Что в точности с ним случилось, мы не знаем.
Вскоре после этого Варвара Владимiровна приняла решение поступить в монастырь, о чем мы расскажем в одном из следующих наших по́стов.
Старшая дочь Н.А. Соколова – Наталья Николаевна (1920–2002) – вышла замуж за хирурга-стоматолога Жана Эжена Руллона, с которым жила в Туре (департамент Эндр-и-Луара) в доме № 82 по улице Насьональ.
Сын следователя – Алексей Николаевич (1923–1980) – стал инженером, проживал в Ванве / Vanves (департамент О-де-Сен), пригороде Парижа, по адресу: площадь Фальре, 7.
Едва ли не впервые Наталья Николаевна публично заявила о себе весной 1990 г., в связи с продажей наследниками князя Н.В. Орлова на аукционе Сотбис архива своего отца.
Ряд французских СМИ предоставило ей тогда возможность выступить с заявлением. Выдержку из него приводит в своей книге «La mort du dernier Tsar» Н.Г. Росс (с. 89):
«Как вы знаете, я являюсь дочерью Н. Соколова. К моменту его смерти (1924 г.) у моего брата, крестника княгини Орловой, и меня самой не было никого, кроме князя Орлова. Таким образом, моя мать, которой было 23 года, отдала ему все рукописи и архивы отца. У меня есть право осудить этот поступок матери.
Впоследствии князь Орлов исчез со всеми этими документами с нашего горизонта. […] В многочисленных статьях говорится о том, что князь Орлов финансировал исследования моего отца. Это абсолютная ложь.
Мой отец уже умер, когда вышло немецкое [русскоязычное 1925 г. – С.Ф.] издание, [он также] не брал аванса за рукопись в Библиотеке Payot за французское издание, не смотря на предложение переехать в Америку».
В интервью Сергею Мирошниченко летом 1992 г. Н.Н. Руллон-Соколова, рассказывая о князе Н.В. Орлове, привела некоторые любопытные подробности:
«Он развелся с княгиней и уехал в Америку и там женился на американке. После войны я узнала, что он в Париже; я несколько раз ходила туда и я даже сказала: “Скажите ему, что у меня муж, и богатый муж (хотя это неправда) и что я не прошу денег, я хочу просто его видеть”. Я хотела [вернуть] эти документы. Он каждый раз отказывался… Американка жена умирает. У этой американки сестра. Он всё ей дал. Это она продает все эти документы».



Н.Н. Руллон-Соколова во время беседы с Сергеем Мирошниченко. Август 1992 г.

Фразу «Я хотела [вернуть] эти документы. Он каждый раз отказывался…» вряд ли можно, подобно Эли Дюрелю, интерпретировать, как попытку получения доступа к архиву отца.
Крайне сомнительно, чтобы Наталью Николаевну, которой в ту послевоенную пору было 25-26 лет, так уж интересовали документы о цареубийстве. Просто время тогда во Франции было весьма непростым: не хватало продуктов и других элементарных вещей. Князь же приехал из сытой, нетронутой войной Америки, щедро помогавшей освобожденным странам Европы.
Активную роль в этой помощи играла Русская эмиграция, свидетельством чему являются вот эти страницы из выходившего в США Русского настольного календаря-справочника на 1946 год:

https://avmalgin.livejournal.com/7602890.html
https://avmalgin.livejournal.com/7602203.html








Однако князь Орлов не только в помощи, но даже и во встрече отказал…

***

Некоторые дополнительные сведения о потомках Николая Алексеевича Соколова, проживающих ныне во Франции, сообщил мне недавно мой парижский друг Шота Чиковани:
«У Наташи было два сына, один из них хирург по конечностям (рукам), адрес и телефон которого я тебе как-то пересылал. Второй сын, вроде, адвокат, точно не могу утверждать, надо искать. Как будто у Наташи была еще и дочь, опять же надо искать тому подтверждение».
Одного из них, хирурга, Ш. Чиковани, впервые опубликовавший в 2005 г. русский извод книги Роберта Вильтона «Злодеяние над Царской Семьей, совершенное большевиками и немцами», приглашал, когда представлял ее читателям в Париже, принять участие в ее обсуждении.
«Хочу заметить, – писал мне Шота, – что если бы меня пригласили на презентацию книги, посвященной памяти моего деда, я помчался бы, бросив все дела. Внук (хирург) был приглашен мною, но на приглашение, как и на книгу, никак не отреагировал. Наверное, он отнесся к памяти деда так, как относится к этому большинство французов, то есть не так, как, например, мы с тобой».



Продолжение следует.

К ПОНИМАНИЮ ЛИЧНОСТИ «LE PRINCE DE L`OMBRE» (66)




Пристанище в кочующей обители


В 1960 г., два года спустя после смерти мужа, Варвара Владимiровна, вторично овдовевшая, решила оставить мiр, поступив в Леснинский монастырь, который русские эмигранты называли «уголком старой России».
К тому времени в монастыре ее уже хорошо знали. Она стала бывать там вскоре после того, как в конце 1950 г. русские монахини обосновались в парижском пригороде, коммуне Фуркё (Fourqueux), где, как мы помним, на улице Nèfliers она жила со своим мужем Леонидом Гончаровым.
Место это известно древней, построенной еще в VII в., позднее разрушенной, а в XII в. возобновленной, церковью Святого Креста, в которой хранилась частица Животворящего Древа Господня.



Церковь Святого Креста в Фуркё.

Насельницы этой обители, основанной в 1885 г. в Седлецкой губернии русского Царства Польского, начали свои скитания еще в годы Великой войны. В 1915 г., после вторжения Германской армии, их эвакуировали; часть сестер разместили в Серафимо-Понетаевском монастыре Нижегородской губернии, а другую в Петрограде – в Новодевичьем Воскресенском и Иоанновском на Карповке.
Революция 1917 г. заставила их укрыться в Бессарабии в Вознесенском монастыре в Жапке на Днестре. Здесь они оставались вплоть до августа 1920 г., когда, не желая принимать вводившейся Румынской Православной Церковью (в юрисдикцию которой с 1918 г. вошла Бессарабия) новый стиль, монахини сели на баржу и, поднявшись вверх по Дунаю, прибыли в Белград, где они получили покровительство Принца-Регента Александра Карагеоргиевича, будущего Короля Югославии.
После недолгого пребывания в монастыре Кувеждин русских монахинь переместили в Ново-Хопово, расположенное на склонах Фрушкой-Горы, в 15 километрах от Сремских Карловцев – резиденции Архиерейского Синода Русской Православной Церкви Заграницей.
Мирное пребывание там продолжалось до 1942 г., когда уединенное место это стало ареной развернувшейся борьбы между хорватами-усташами и титовской Народно-освободительной армией. Неведомо, чем бы всё это закончилось (ведь обе противоборствующие стороны относились к православным крайне враждебно), если бы германские власти не организовали, по просьбе чинов Русского охранного корпуса в Югославии, эвакуацию монастыря в Белград.
Приход Красной армии принес новые проблемы. В апреле 1945-го монастырь был принят в юрисдикцию Московской Патриархии. Получившие советское гражданство сестры готовились к отъезду в СССР, где в их распоряжение сулили предоставить Новодевичий монастырь в Москве.
К счастью, возвращение по разным причинам затягивалось. 11 марта 1949 г. скончалась возглавлявшая с 1925 г. обитель игумения Нина (Косаковская), мечтавшая вернуться на родину. Новой настоятельницей поставили мать Феодору.



Схиигумения Феодора (княгиня Нина Николаевна Львова, 1893–1976) родилась в Хабаровске в семье правителя Канцелярии Сибирского края Николая Тумковского. Окончила Высшие женские курсы в Киеве. В годы гражданской войны вышла замуж за князя Константина Львова, вместе с которым участвовала в походе Белой армии. Вскоре супруг ее скончался от тифа, а вдова покинула Россию. В марте 1928 г., по благословению митрополита Антония (Храповицкого), Нина Николаевна поступила в Леснинскую обитель, размещавшуюся в то время в Ново-Хопове.
Этот снимок, как и большинство других фотографий нашего по́ста, мы даем по публикациям:

http://cliuchinskaya.blogspot.com/2016/10/blog-post_23.html
https://archiv.livejournal.com/222102.html


Вскоре мать Феодора узнала, как на самом деле обстоят дела на родине. А тем временем обострились отношения между советским и югославским руководством. Дело дошло до разрыва. Теперь у Тито были развязаны руки. Начались гонения на православных.
Хлопоты о выезде из Югославии были весьма трудными. Увенчались они успехом во многом благодаря матушке Магдалине (1903–1987), урожденной графине Нине Павловне Граббе – правнучке сподвижника Императора Николая I генерал-адъютанта графа П.Х. Граббе и известного поэта и богослова А.С. Хомякова, сестре управляющего Канцелярией Архиерейского Синода РПЦЗ Ю.П. Граббе, будущего епископа Григория.



Семья графа П.М. Граббе в имении Берестечко на Волыни в 1934 г. Верхний ряд: Ю.П. Граббе (впоследствии епископ Григорий), П.М. Граббе, Н.П. Граббе (игумения Магдалина). Нижний ряд: старшая дочь Ю.П. Граббе – Анастасия, В.М. Граббе (жена Ю.П. Граббе), Димитрий, Алексей (впоседствии архимандрит Антоний) и Мария Граббе.

Поступив в монастырь в самом конце войны, мать Магдалина оказывала существенную материальную помощь обители, внося в монастырскую казну плату за частные уроки, которые она давала. Получив, еще будучи в России, гимназическое образование, она в совершенстве владела сербским, английским и французским языками. Одним из ее учеников был сын французского консула, который и помог получить визы сорока сестрам и священникам.
31 июля 1950 г. они сели в поезд, уходящий в Париж.



Встреча леснинских насельниц на вокзале в Париже.

Первое время скиталиц приютили в католическим монастыре Сен-Клу, а в декабре они переехали в арендованное ими здание бывшей католической семинарии в Фуркё, в котором они жили в течение 17 лет.
Первые богослужения проходили в трапезной, а впоследствии – в церкви по соседству. В ней часто служил приезжавший сюда архиепископ Иоанн (Максимович).
Одной из прихожанок стала и Варвара Владимiровна.



Здание Леснинской обители в Фуркё.

Обитель эту шестидесятилетняя вдова выбрала не случайно.
Большую роль сыграла, вероятно, определенная схожесть судеб. Как и игумения Феодора, она была сестрой милосердия, участвовала в войне на стороне Белой Армии, вынуждена была эвакуироваться. Мужья обеих участвовали в борьбе за Россию.



Игумения Феодора в Фуркё.

Однако, пожалуй, самым важным было то, что леснинские сестры особо чтили Царскую Семью.
В большой светлой монастырской гостиной, которую впоследствии митрополит Филарет (Вознесенский) называл «Магдалой», среди множества икон, украшенных вышитыми рушниками, на самом почетном месте висели портреты Государя Николая II и Его Августейшей Семьи.
Традиция эта велась со времен Святителя Иоанна (Максимовича), бывшего, как мы уже писали, частым гостем этой обители. Так продолжалось вплоть до его отъезда в Сан-Франциско в 1962 г.
«Мы очень любили, когда он к нам приезжал, – вспоминает нынешняя настоятельница игумения Макрина (Холмова). – Было всегда праздничное настроение…»



Святитель Иоанн в Лесне.

Именно во время пребывания Владыки на Западно-Европейской кафедре в Брюсселе началось строительство Храма-Памятника в честь Святого Иова Многострадального, в котором впоследствии Зарубежная Церковь совершила торжественное отпевание Царской Семьи.
Предметом особой заботы Святителя Иоанна было достойное поминовение Царской Семьи в день Их мученической кончины 4/17 июля.
В Лесне с благоговением хранят распоряжение об этом Архиерея, датированное 1959 годом.




Буквально на следующий год после того, как было подписано это распоряжение, сюда пришла Варвара Владимiровна. Со Святителем она, конечно, не только виделась, но и не раз, наверное, говорила. Глубоко почитавший Царскую Семью Владыка не пропустил бы, конечно, случай побеседовать со вдовой следователя, ведшего расследование цареубийства, самой работавшей в следственной группе, печатавшей большинство протоколов дела.
Вот как о пребывании ее в обители пишет автор одного из исторических очерков:
«Другим звеном, связавшим Леснинский монастырь с новомучениками российскими, была монахиня Васса (Варвара Гончарова), вдова знаменитого сейчас следователя Николая Соколова, первым расследовавшего убиение Царственных Мучеников в Екатеринбурге. В Ипатьевском доме она видела подвальную комнату, в которой Царская Семья была расстреляна. В 1918 году Соколовы выехали из России в Китай, сопровождая останки Алапаевских мучениц – Великой Княгини Елисаветы Феодоровны и её келейницы, инокини Варвары, – а из Китая переехали в Париж. Соколов вскоре скончался.
Будущая монахиня Васса осталась вдовой в двадцать три года, с двумя младенцами на руках, без копейки денег. Она нанялась в швейную мастерскую и со временем открыла свое дело. Поставив на ноги детей, она поступила в монастырь (это случилось вскоре после приезда леснянок во Францию) и вносила существенный вклад в обезпечение обители, продолжая шить для своих постоянных клиентов. Занималась она также и монастырской ризницей».

https://jan-pirx.livejournal.com/89599.html
Автор одного из комментов (enzel), правда к другому уже по́сту того же автора, обращает в связи с этим внимание на одно «странное сближение»: «В этом сюжете […] есть перекличка с романом Ю. Галича “Остров жасминов”, герой которого теряет свою невесту Барб в результате кораблекрушения у берегов Китая, а потом обретает вновь – уже монахиней в монастыре под Парижем благодаря случайному содействию своего приятеля-таксиста. Правда, всё это только снится главному герою».
https://jan-pirx.livejournal.com/39381.html


Старые леснинские сестры в Фуркё.

В 1962 г., видимо, уже перед принятием пострига, Варвара Владимiровна, завершая свои мiрские дела, решила продать свой дом в Сальбри. Три скана этого документа приводит в своей книге Эли Дюрель (с. 413), указывая, при этом однако ошибочную дату продажи (1968 г.).
Документ этот содержит весьма важные сведения: дату регистрации брака В.В. Ромодановской с Н.А. Соколовым (20 июня 1919 г. в Екатеринбурге), время и место рождения их детей Наталии и Алексея.








Любопытные сведения о матери Вассе (так в монашеском постриге назвали вдову следователя) содержатся в интервью настоятельницы Леснинского монастыря (с 1993 г.) игумении Макрины (Холмовой):
«Я поступила в 1957 году. Прошло уже 7 лет, как монастырь был во Франции. Точно больше 40 монахинь было. Наверное, 42. Большинство монахинь были старенькими, еще теми, кто приехал из России после Гражданской войны. […]
Мать Васса тоже поступила уже во Франции, это вдова следователя по особо важным делам Соколова, который расследовал убийство Царской Семьи в Екатеринбурге в 1918 году. […]
В первые годы, как я пришла, монахиня Васса, которая была настоящей хорошей портнихой еще до поступления в монастырь, шила церковные и священнические облачения и брала заказы у швейного ателье, где раньше работала. Шила платья, чтобы заработать для монастыря. После она оставила такое послушание, шили для себя и церкви».

http://www.portal-credo.ru/site/index.php?act=news&type=archive&day=14&month=10&year=2010&id=80253
О матушке Вассе удалось обнаружить лишь один недоброжелательный отзыв: Ольги Эрастовой, происходившей – что характерно – из выкрестов: «Входим в храм, Михаил Феодорович, как всегда, громко и долго сморкается. Церковница мать Васса, маленькая, горбатая шипит на всю церковь: “Иерихонская труба пришла!! начинается!!”».
http://cliuchinskaya.blogspot.com/2015/03/blog-post_85.html


Владыка Филарет (Вознесенский) с молодой матушкой Макриной (Холмовой).

Вспоминая жизнь в Фуркё, мать Макрина рассказывает:
«Тогда было много общих послушаний. У нас были три-четыре козочки, куры, пчелы. Так вот, для козочек нужно было сено раздобыть. Коз нужно было кормить, косить траву, сушить сено, выхаживать козлят. Потом чистили козлятник своими силами.
Своего поля у нас не было, но некоторые соседи разрешали косить у них. Сушили и возили сено вручную. На двухколесной тележечке без всякого мотора. Потом, весной, разбрасывали навоз на огород. Сосед-француз к нам приезжал и вспахивал его на тракторе. Огород большой обрабатывали. Еще ездили в лес за землей.
Точно так же нужно было заготовлять дрова. Там был государственный лес. Недалеко. Километр до него, наверное, был, может быть и побольше, полтора. Ходили туда и собирали сухостой на дрова. Потому что кухня требовала дров. И вообще центрального отопления не было, топили печи. […]
Дом был устремлен в вышину, три этажа, чердак четвертый. Были очень высокие потолки».



Храм в Фуркё.

В середине 1960-х стало ясно, что намоленное и обустроенное сестрами место придется оставить. Французское правительство реквизировало усадьбу, предложив либо выкупить дом, либо покинуть его.
Весной 1967 г., находясь в поисках подходящего помещения на севере Франции, в Нормандии, сестрам, вспоминала игумения Макрина, «кто-то сказал, что здесь совсем недалеко продается шато. “Поезжайте прямо, мимо статуи Богородицы и попадете туда”. Предложение было неожиданным и они, проезжая мимо статуи, помолились: “Пресвятая Богородица, помоги нам!” Перекрестились и приехали сюда, в Провемон. Поместье было симпатичное, большое и совсем недорогое. Тогда, как по благословению Богородицы, и решили его купить.
Еще владыка Иоанн, когда уезжал в Сан-Франциско, сказал матушке: “Благословляю вас искать что-то свое для монастыря”. Матушка Феодора ему отвечает: “Владыка, у нас недостаточно денег для большой покупки”. Еще она боялась, что мы совершим сделку, а потом не сможем выплатить остаток. Отвечает: “Ничего, мы сделаем воззвание в Америке, Канаде, Австралии о сборе на монастырь, чтобы люди послали вам денег для покупки”. Так и получилось. Поместье в Провемоне покупалось на деньги всего зарубежья».



В состав старинного поместья Провемон входит большой дом, многочисленные службы, обширный парк, пруд, речка и – самое главное – старый католический храм, которому сестры придали православный облик.

«Когда переехали в Провемон, – рассказывает игумения Макрина, – кур продолжали держать. Пасека была большая, до 12 ульев. Потом сестер стало немного, и от кур пришлось отказаться. Первые годы жизни в Провемоне были очень снежными, и ходить несколько раз в день в дальний конец сада по снегу и гололеду пожилым монахиням было тяжело. Пчельником раньше занималась я, а потом, когда стала игуменьей, передать послушание оказалось некому. Одни не могли физически, другие пчел боялись.
Храм был домовый. На первом этаже. Вообще в этом здании была французская семинария, поэтому комнаты были очень большие. Дортуары для мальчиков. И была у них капелла внизу. Она так немного была наотлет, алтарь выступал из дома, и на крыше даже крестик был. Окна с арками, как в церкви. Ее католики долго нам не отдавали. Хотя почти там не служили, а держали статуи. Потом вдруг ее отдали, сказали, вот, вы можете здесь служить».



Главный храм Леснинской обители, посвященный Пресвятой Богородице.

Игумения Феодора (княгиня Львова), с управлением которой монастырем справедливо связывают превращение Лесны в центр духовной жизни Русского Зарубежья, почила вечером 21 декабря 1976 г., причастившись утром, в окружении сестер.


Могила матушки Феодоры.

В управление обителью вступила матушка Магдалина (графиня Граббе) – духовное чадо митрополита Антония (Храповицкого) и епископа Гавриила (Чепура), знатока богослужебного устава и знаменного распева.
О высоком духовном авторитете матушки свидетельствовало то, что за советом к ней постоянно обращались люди самых разных возрастов, национальностей и общественного положения.
Именно в годы ее управления обителью сюда стал часто приезжать брат Иосиф Муньос (1948–1997) – хранитель мvроточивой Иверской Монреальской иконы. К советам наставлениям игумении Магдалины он относился с особым благоговением.



Игумения Магдалина.

Считаясь в монастыре «своим», Иосиф ежегодно проводил здесь Пасху и престольный праздник, приходящийся на первое воскресение после Воздвижения Креста Господня (14 сентября ст.ст.).
Иверская икона, которую он сопровождал, мvроточила здесь особенно обильно.
В монастыре у брата Иосифа была своя келлия, где он занимался иконописью. Самое большое собрание написанных им образов хранится в Лесне. В зимнем храме он расписал иконостас с Царскими вратами.



Брат Иосиф Муньос-Кортес, в тайном постриге монах Амвросий, в Леснинском монастыре.

Матушка Магдалина почила за десять лет до мученической кончины Иосифа Муньоса – 3 сентября 1987 г. Тело ее покоится у главного храма в Провемоне.
Именно при ней отошли в мiр иной последние сестры из русской еще Лесны и те, что поступили в югославское Ново-Хопово.
Тогда же скончалась и монахиня Васса: 7 января 1983 г. в четыре утра – прямо на Рождество Христово.
Свидетельство о смерти было оформлено лишь неделю спустя – 15 января.



«Акт № 1 / о смерти / Ромодановской Варвары / вдовы Гончаровой / 7 января 1983 г.
Седьмого января тысяча девятьсот восемьдесят третьего года скончалась, на улице de Moulin, по месту жительства, в Леснинском монастыре: РОМОДАНОВСКАЯ Варвара, вдова ГОНЧАРОВА, родившаяся в Самаре (Россия) четвертого декабря тысяча девятисотого года, дочь Владимiра РОМОДАНОВСКОГО и Марии ЖЕРДРИНСКОЙ. Составлено нами пятнадцатого января тысяча девятьсот восемьдесят третьего года по заявлению матери Ангелины МАЛЯНТОВИЧ, секретаря Леснинского монастыря, которая, после прочтения вслух и личного ознакомления с актом, подписала его с нами, VIEREN Fernand, исполняющим обязанности мэра Шовенкур-Провемон, ведающим регистрацией актов гражданского состояния. [подписи]».
Документ приводится по книге Эли Дюреля (с. 414).


Могила монахини Вассы находится на кладбище деревни Провемон на православном участке Леснинского монастыря.
В монастыре в последние годы ее навещал внук (тот самый хирург, о которым мы писали ранее) и, по его словам, пытался расспрашивать о ее прошлом.
Живой памятью о матушке Вассе в обители является созданная во многом ее трудами церковная ризница, а также икона Преподобного Сергия Радонежского, подаренная ее первому мужу, следователю Н.А. Соколову, английским журналистом Робертом Вильтоном, помогавшим в расследовании цареубийства и выпустившим об этом первую книгу.

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/239625.html


Могила монахини Вассы. Фото Шоты Чиковани.


В последнее время стали ходить слухи о якобы утаенных Варварой Владимiровной после смерти ее мужа Н.А. Соколова каких-то его ценных бумаг.
Сведения эти запустил в оборот Петр Александрович Сарандинаки, американский гражданин, правнук знакомого следователя генерала С.Н. Розанова.
В своем интервью 2013 г. на радиостанции «Эхо Москвы», рассказывая о возвращении Н.А. Соколова из поездки в США, он утверждал:
«Когда Соколов приехал обратно, он пришел к моему прадеду и написал вторую книгу. “Почитай, ты думаешь, я должен ее создать?” Тогда мой прадед ее прочитал, он сказал, я слышал от моей бабушки: “Сделай так, как ты думаешь. Я не могу тебе сказать, что делать”. И эта книга никогда не была издана. И она пропала. Я 2-3 года назад встретился с внуком Соколова во Франции и нашел у них этот сундучок. Но вещей от этого сундука нет. Когда Соколов скончался, кто-то пришел и взял эти вещи».

https://echo.msk.ru/programs/time/1105242-echo/


Леснинские сестры на монастырском участке провемонского сельского кладбища.

В состоявшейся четыре года спустя беседе с главредом Русской Народной Линии А.Д. Степановым П.А. Сарандинаки существенно развил сказанное на «Эхе»:
«Сарандинаки: Еще интересный факт. Когда Соколов вернулся из Америки, он пришел к моему прадеду и показал книгу, которую написал. Он просил совета – стоит ли ее публиковать: “Ты думаешь, я могу это издать?” Мой прадед книгу прочитал и ответил: “Я не знаю, это дело твоей совести, я не могу ничего тебе советовать”. И Соколов решил эту книгу не издавать. После того как он умер, его жена ушла в монастырь и держала эту книгу под своей кроватью. Это всё я узнал от моей бабушки, но я не знаю, о чём была книга. […]
Степанов: А об этой книге Соколова, которую он написал и не решился издать, разговоров не было с его внуком? Что это была за книга?
Сарандинаки: У них есть бумаги деда. Когда Соколов писал свою книгу, она была гораздо больше по объему, чем нужно, и он вынужден был сокращать. Я лично видел страницы, которые он перечеркнул.
Степанов: Это французский вариант книги?
Сарандинаки: Нет, русский. Там всё на русском. Он сперва всё написал по-русски, а потом перевел на французский язык. И эти материалы хранятся у внука Соколова во Франции. Они, к сожалению, не говорят и не читают по-русски. Им кто-то помогает переводить, но дело движется очень медленно, поскольку они не хотят платить, а это большая работа.
Вдова Соколова держала книгу под своей кроватью в монастыре, что случилось, после того как она умерла, – я не знаю. Наверное, семья забрала. У Соколова есть два внука, они, кстати, приедут сюда в июне 2018 года...»

http://ruskline.ru/analitika/2017/10/02/sokolov_ne_imel_nikakih_tvyordyh_dokazatelstv_chto_vseh_sozhgli/


Леснинский монастырь в Провемоне.

«Какой же бред с этой рукописью под кроватью, – отреагировал на публикацию этой беседы Шота Чиковани. – Но то ли еще будет!!!»
Я и сам придерживаюсь такого же мнения. Источник этих сведений не вызывает особого доверия, о чем нам уже приходилось писать.

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/239351.html
Удивляюсь, что на этот «сундучок» и «рукопись» так легко (без каких-либо оговорок) повелись авторы такого весьма солидного издания, как «Следствие длиною в век: гибель Семьи Императора Николая II». Научный руководитель проекта С.В. Мироненко, составитель альбома-каталога М.В. Сидорова (ГАРФ). М. «Кучково поле». 2014.
На странице 201-й так прямо и говорится: «сохранилась рукопись самой книги». Но держал ли кто-либо из работников этого крупнейшего отечественного архива в руках эту самую рукопись?!




И все-таки Царское Дело настолько важно (судьбоносно), что любая его деталь (пусть и кажущаяся совершенно фантастической) требует всесторонней проверки.
Всё без исключения (пусть даже самое глупое или противоречащее здравому смыслу) должно быть исследовано и проверено досконально, и только после этого либо отвергнуто, либо признано заслуживающим дальнейшей разработки.



Продолжение следует.

ВТОРАЯ МIРОВАЯ ВОЙНА И МАСОНСТВО





Бытует мнение, что среди масонов (во всяком случае, российских) было не так уж много евреев. Попавший к нам весьма редкий послевоенный «Бюллетень русских лож», выходивший во Франции, опровергает это заблуждение.








В той же брошюрке помещен краткий обзор мiрового масонства во время войны.










К ПОНИМАНИЮ ЛИЧНОСТИ «LE PRINCE DE L`OMBRE» (67)



Следующие по́сты мы предполагаем посвятить реконструкции движения оригинала и копий дела по цареубийству. Среди источников сведений, к которым мы для этого будем прибегать особенно часто, будут использоваться следующие публикации:
«Расследование цареубийства. Секретные документы». Составители заслуженные юристы РФ В.И. Прищеп и А.Н. Александров. М. «Юго-Запад», «Издательский центр». 1993.
«Н.А. Соколов. Предварительное следствие 1919-1922 гг.» Составитель Л.А. Лыкова // «Российский архив. Кн. VIII. Студия «ТРИТЭ» Никиты Михалкова. РЦХИДНИ. М. 1998.
Л.А. Лыкова «Следствие по делу об убийстве Российской Императорской Семьи». М. РОССПЭН. 2007.
Предисловие Л.А. Лыковой к кн.: «Дело об убийстве Императора Николая II, Его Семьи и лиц Их окружения». Адвокатская фирма «Юстина». Торговый Дом «Белый Город». М. 2015.
В дальнейшем, при ссылке, мы их соответственно обозначаем: Прищеп; Лыкова-1998; Лыкова-2007 и Лыкова-2015.



В узилищах закрытых архивов (начало)


Урало-Сибирское следствие по убийству Царской Семьи и Членов Дома Романовых подразделяется на четыре – неравных по числу документов – дела.
Уже ко времени назначения Н.А. Соколова существовало два дела: об убийстве Царской Семьи и Великих Князей в Алапаевске.
Первое имеет порядковый номер 20. На обложках темно-синего цвета типографским способом напечатано: «Предварительное следствие, произведенное судебным следователем по особо важным делам Н.А. Соколовым по делу».
Далее от руки: «об убийстве отрекшегося от Престола Российского Государства Государя Императора Николая Александровича, Государыни Императрицы Александры Феодоровны, Их Детей: Наследника Цесаревича Алексея Николаевича, Великих Княжон: Ольги Николаевны, Татьяны Николаевны, Марии Николаевны, Анастасии Николаевны и находившихся при Них: доктора Евгения Сергеевича Боткина, повара Ивана Михайловича Харитонова, лакея Алексея Егоровича Труппа и комнатной девушки Анны Степановны Демидовой».
На первом томе стояла отметка: «Начато 7 февраля 1919 г.»




Дело № 21, основная работа по которому была проведена еще до назначения Н.А. Соколова, было озаглавлено: «об убийстве в ночь на 18 июля 1918 г. в г. Алапаевске Великой Княгини Елизаветы Федоровны, Великого Князя Сергея Михайловича, Князей Иоанна Константиновича, Константина Константиновича, Игоря Константиновича, князя [в действительности графа. – С.Ф.] Владимiра Павловича Палея, состоявших при Августейших Особах Федора Семеновича Ремеза и Варвары Яковлевой».
Дело № 23 «об убийстве в ночь на 13 июня 1918 г., в г. Перми Великого Князя Михаила Александровича и его секретаря Николая Николаевича Джонсона» было выделено из материалов дела № 20 Н.А. Соколовым. 7 октября 1919 г., находясь в Чите, он выпустил постановление о возбуждении уголовного преследования по делу об убийстве Великого Князя.
Наиболее загадочным является дело № 22 (судя по всему, из исследователей его никто не видел). Как предположил еще в 1993 г. юрист В.И. Прищеп, с которым впоследствии согласилась Л.А. Лыкова, это было, «видимо дело о гибели придворных Е.А. Шнейдер и А.В. Гендриковой» (Прищеп, с. 11).



Заслуженный юрист России Валерий Иванович Прищеп.

В связи с недоступностью дела, как это часто водится, возникло много спекуляций. Автор одной из них Сергей Иванович Желенков немедленно назвал его делом «по факту исчезновения Царской Семьи».
http://www.prezidentpress.ru/news/4742-pochemu-v-arhivah-net-dela-22-po-faktu-ischeznoveniya-carskoy-semi.html
Стоит, пожалуй, заметить, что этот автор, именующий себя «историком царской семьи», продвигает версии о том, что Ленин/Сталин «спас царскую семью». Тут же набежавшие его адепты заявили, что «историк Сергей Желенков приводит множество доказательств преобразования царевича Алексея в красноармейца Косыгина».
Примечательно, что сама личность этого человека, являющегося экспертом Царского дела в общественно-политической газете «Президент», вызывает у заинтересованных читателей множество вопросов.

http://www.rusidea.org/forum/viewtopic.php?p=48550#p48550
Вернемся, однако, к следственному делопроизводству. Все дела, кроме основного, двадцатого, были однотомными.
«Семь томов подлинного следственного производства и восьмой том в дубликатах с частью вещественных доказательств» 20 марта 1920 г. были вручены генералом М.К. Дитерихсом в Харбине Главнокомандующему соединенными силами союзников генералу Морису Жанену, который должен был доставить всё это в Европу.
Все тома были прошнурованы и скреплены личной печатью следователя Н.А. Соколова на красном сургуче.
Выехавший в Европу вскоре после этого сам следователь вез «семь томов дубликата и восьмой том подлинного дела со всеми остальными вещественными доказательствами».

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/225738.html
В Париж Н.А. Соколов прибыл 16 июня 1920 г. Вскоре Николай Алексеевич вновь получил доступ к основному делу, до тех пор, пока 18 января 1921 г. не был вынужден передать его М.Н. Гирсу.
За это время, по его собственным словам, он сумел создать «идеальный дубликат», «оставив при нем наиболее существенные с юридической точки зрения вещественные доказательства». Таким образом, эта копия вполне могла «заменить подлинное дело».

http://sergey-v-fomin.livejournal.com/224058.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/225854.html

Сохранившаяся расписка удостоверяет, что 18 января 1921 г. М.Н. Гирс получил от Н.А. Соколова «подлинное следственное производство в 10 томах».
http://statearchive.ru/assets/images/docs/270/
Эти дополнительные, по сравнению с урало-сибирским корпусом документов, три тома составили показания, взятые следователем во время парижского и берлинского этапов.
Сам следователь обладал в это время двумя полными копиями дела, одна из которых, по своему содержанию, приближалась, как мы отметили, к оригиналу, а вторая была рабочей, которой Н.А. Соколов пользовался при разъездах.
Именно эта последняя копия и была похищена в Берлине 10/23 июля 1921 г. в ходе подробно описанной нами чекистской операции:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/240356.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/240600.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/240714.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/241298.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/241437.html

По словам П.П. Булыгина, в руки налетчиков попало семь томов резервной копии дела, которые те унесли в двух чемоданах.
Как затем выяснилось, документы были доставлены через Прагу в Москву. Там они осели в секретном архиве ОГПУ.



Вид на Большую Лубянку. 1920-е годы.

Сам факт этой дерзкой операция, в которой чекистам помогали немецкие коммунисты, и которую, как обычно, в Москве яростно отрицали, полностью подтвердился в 1994 г., когда из Центрального архива КГБ СССР в Государственный архив Российской Федерации был передан ряд документов, хранившихся в суперсекретном лубянском архиве в составе так называемой «Коллекции документов по делу [sic!] Романовых».
Если верить Л.А. Лыковой, то речь идет об отдельных документах, а никак об отдельных томах дела (Лыкова-2007, с. 107-108), что свидетельствует, на наш взгляд, о том, что, во-первых, папки были варварски распотрошены, а во-вторых, что почти наверняка кое-что – после передачи в открытый доступ в 1994-м – там оставили себе.
Последнее подтверждает само название продолжающей существовать «Коллекции документов по делу Романовых», а также заявление близкого спецслужбам и первому лицу владыки Тихона (Шевкунова) о том, что у допущенных в спецархив ФСБ экспертов по т.н. «екатеринбургским останкам» будет отобрана подписка о неразглашении.

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/242274.html



Примечательно также, что вопреки всем нормальным архивным правилам, документы, попавшие в ГАРФ из архива КГБ, были там включены во вторую опись 601 фонда без какого-либо обозначения своего происхождения.
Один из тех, кто прикрывал эту акцию передачи, был тогдашний директор ГАРФа С.В. Мироненко, известный своими эпатажными высказываниями о Царственных Мучениках.
Нынешняя продолжательница его дела Л.А. Лыкова, при всяком удобном случае подвергая критике посмевшего стать на пути официальной концепции историка Ю.А. Буранова, по отношению к Мироненко, наоборот, рассыпается в комплиментах: «Большая заслуга в том, что уникальные документы “архива Н.А. Соколова” поступили на государственное хранение в Российскую Федерацию, принадлежит директору ГАРФ С.В. Мироненко, хранителю, собирателю и публикатору уникальных документов по истории Династии Романовых» (Лыкова-2007, с. 7).
Тем не менее в случае с недопустимыми нарушениями в порядке описи документов даже Людмила Анатольевна вынуждена была, пусть и для порядка, заметить: «Это создало некоторые трудности в поиске этих документов, а в результате очень важный момент в археографическом описании документов ГАРФ – происхождение их из Центрального архива КГБ – потерян» (Лыкова-2007, с. 108).



С.В. Мироненко с одним из изобретателей «екатеринбургских останков» Гелием Рябовым.

Однако сколько же всего томов входило в состав основного двадцатого дела Н.А. Соколова?
Николай Росс считал (с. 17), что к восьми, вывезенным Н.А. Соколовым из России, делам заграницей прибавилось еще семь. Джон Стюарт (с. 43) писал: «К первоначальным семи томам дела добавилось еще семь».
Для определения количества томов дела Л.А. Лыкова попыталась опереться на материалы следственного делопроизводства: журналы входящих и исходящих документов, а также «Настольный реестр».



Обложка Настольного реестра Н.А. Соколова. Июль 1918 г. – сентябрь 1922 г. Автограф. ГАРФ. Ф. 1837. Оп. 1. Д. 17.
http://statearchive.ru/assets/images/docs/271/

«Они, – полагает Людмила Анатольевна, – позволяют уточнить количество томов следствия по делу… […] Их оказалось всего три: это, по нумерации Н.А. Соколова, 9, 10 и 11 тома. Из них только содержание 10-го тома неизвестно. […]


Журнал входящих бумаг Н.А. Соколова. 1919-1923 гг. Автограф. ГАРФ. Ф. 1837. Оп. 1. Д. 18.
http://statearchive.ru/assets/images/docs/272/

Текстологический анализ делопроизводственных документов Н.А. Соколова позволяет сделать вывод: архив Н.А. Соколова по расследованию обстоятельств убийства Царской Семьи составлял 14 томов, в том числе 11 томов по делу № 20» (Лыкова-2007, с. 110, 114, 115).


Журнал исходящих бумаг Н.А. Соколова. 1919-1923 гг. Автограф. ГАРФ. Ф. 1837. Оп. 1. Д. 19.
http://statearchive.ru/assets/images/docs/273/

Логика рассуждения понятная, но она, на наш взгляд, не учитывает всё же сложнейшие обстоятельства, в которых Н.А. Соколову приходилось вести расследование в парижский период, о чем мы ранее писали.
Это несогласие Л.А. Лыковой базируется на незнании ею весьма важного источника – письма Н.А. Соколова генералу М.К. Дитерихсу от 22 апреля 1922 г., в котором сам следователь так и пишет: «Теперь у меня всех томов не 7, как было в Сибири, а 14».

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/224058.html


Продолжение следует.

К ПОНИМАНИЮ ЛИЧНОСТИ «LE PRINCE DE L`OMBRE» (68)




В узилищах закрытых архивов (окончание)


Следующее пополнение московского архива госбезопасности соколовскими материалами произошло в конце второй мiровой войны. На сей раз это был первый экземпляр оригинального дела, переданный Н.А. Соколовым в январе 1921 года М.Н. Гирсу.
Следует отдать должное следователю, верно предугадавшему дальнейшее развитие событий. В письме генералу М.К. Дитерихсу от 22 апреля 1922 г. он писал:
«Гирс, посол в Риме, друг Львова и Ко, т.е. тех людей, которые по заранее существовавшему плану, учинили арест Государя, обусловив тем самым Его убийство. Эти люди образуют здесь тот кадр, который не ныне, так завтра будет представлять большевицкую власть за границей. Полагаю, что все документы и вещественные доказательства попадут рано или поздно к большевикам».

http://sergey-v-fomin.livejournal.com/224058.html


Награбленное должно быть надежно защищено.

М.Н. Гирс умер 27 ноября 1932 г. Незадолго до своей кончины он передал дело и вещественные доказательства, включая Царские мощи, масону графу В.Н. Коковцову, который, в свою очередь, скончался в Париже 29 января 1943 г. После этого «хранителем» стал другой член «Коллегии» – масон В.А. Маклаков.
Некоторый свет на дальнейшие события проливает статья монархиста Н.Н. Былова «О судьбе Священных Останков Царственных Мучеников», напечатанная в сентябре 1959 г. в выходившем в Сан-Пауло (Бразилия) «Владимiрском вестнике»:
«Капитан I ранга Димитриев сообщает: “Насколько я помню, первое время они хранились в имении Гирса под гор. Драгиньян (деп. Вар) в часовне и незадолго до своей смерти он передал их для хранения графу В.Н. Коковцову, который положил их в сейф Русского для Внешней торговли Банка... Перед своей смертью граф Коковцов передал все последнему оставшемуся Русскому Послу В.А. Маклакову. Где хранил сданные ему вещи В.А. Маклаков я не знаю...” […]
Во время оккупации Парижа, германские власти вскрыли сейф этого неизвестного нам банка и увезли ящики. Это было 18 февраля 1943 года. Будто бы немцы, вначале, соглашались не вскрывать сейф, но потом все-таки вскрыли и увезли ящики в Германию.
В Париже, в то время, ходили слухи, что ящики эти погибли при бомбардировке авионами Берлина, где они находились на одном из вокзалов».

http://archive.org/details/vladimirskiivies36808800
Это подтверждал и живший в Париже русский эмигрант, генерал-майор Сергей Дмитриевич Позднышев (1889–1981). Расспрашивавшим его английским журналистам Энтони Саммерсу и Тому Мангольду он определенно заявил, что подлинное дело было изъято немцами во время войны.
Так же полагал и эксперт фирмы Сотбис Джон Стюарт: «Дальнейшая судьба материалов, хранившихся у Гирса, точно не известна. Обычно считается, что ящики были помещены в одном из парижских банков, где они оставались вплоть до Второй мiровой войны […] Ящики в парижском банке были разысканы и вскрыты немецкими оккупационными войсками в поисках сокровищ Романовых во время Второй мiровой войны, а затем переправлены в Берлин. […] Представляется вероятным, что в самом конце войны, когда Красная армия оккупировала Берлин, Советы обнаружили их и отправили в Москву».




Предположения английского специалиста, высказывавшиеся им еще в 1990 году, впоследствии подтвердились.
Л.А. Лыкова, ссылаясь на письмо начальника Центрального архива ФСБ В.К. Виноградова, пишет: «В 1945 г. папки с документами следствия были обнаружены военнослужащими Группы советских оккупационных войск в Германии в подвальном помещении склада г. Бернау в числе других папок с материалами на русском языке» (Лыкова-2007. С. 116).



Современная панорама Бернау и схема исторических достопримечательностей города.


Город Бернау располагается в 20 километрах к северо-востоку от Берлина. Во время войны там размещалась фабрика по пошиву униформы для Вермахта, территория которой впоследствии была занята крупными советскими танковыми и артиллерийскими частями.
В 1936-1945 гг. в Бернау находилась также Школа Полиции безопасности (Sicherheitspolizei) и СД (Sicherheitsdienst), занимавшихся борьбой с криминальными и антисоциальными элементами, а также вопросами внутренней и внешней безопасности, концентрируясь на сборе информации (политическом сыске) и аналитической работе.
В лесу рядом с городом находилась база, с которой гросс-адмирал Карл Дёниц осуществлял командование Кригсмарине (объект «Коралл»). В 1945 г. ее бетонные бункеры были взорваны.
Сам город во время войны практически не пострадал. Согласно советским документом, в нем осталось 80 процентов жителей.



Фотография 1930-х, запечатлевшая часть городских укреплений. Бернау сформровался вокруг старой крепости, прикрывавшей столицу Пруссии.

Из подвалов Бернау «восемь томов попали в Москву, но здесь четыре из них (№№ 1, 9 – по делу № 20 и два тома по делу № 21 и делу № 23) оказались на секретном хранении в ведомственном архиве Генеральной прокуратуры СССР» (Лыкова-2007. С. 116).
«После краха фашистской Германии военный прокурор советской военной администрации обнаружил в архивах Третьего Рейха папки с документами на русском языке. Находка оказалась уникальной: папки содержали уголовное дело об убийстве Николая Второго, Его Семьи и Родственников на Урале в 1918 году. У кого эти документы были изъяты нацистами выяснить не удалось. […] …Материалы поступили в Главную военную прокуратуру и хранились в архиве. В свое время один из заместителей Генерального прокурора СССР истребовал материалы к себе и несколько лет ими пользовались отдельные исследователи
[1]. Затем дело снова на долгие годы вернулось в военную прокуратуру. […] Наконец, в 1991 г. материалы были рассекречены» (Прищеп, с. 5).

[1] Идет ли тут речь о Марке Касвинове, авторе книги «Двадцать три ступени вниз», открывателе «екатеринбургских останков» Гелии Рябове или о ком-то еще – не совсем ясно. – С.Ф.

«Четыре тома об убийстве Императорской Семьи и Их приближенных слуг в мае 1945 г. оказались в руках военного прокурора гарнизона советских войск в Германии полковника юстиции Малярова, который вывез их в Москву и сдал в архив Главной военной прокуратуры.


Памятник советским солдатам в Бернау.

Материалы следствия пролежали в Особом архиве ГВП более 40 лет. Главным военным прокурором генерал-лейтенантом А.Ф. Катусевым был снят с этих документов гриф “Секретно”. Эти четыре тома следствия хранились в архиве Генеральной прокуратуры, позже были переданы прокурором-криминалистом В.Н. Соловьевым в Государственный архив РФ» (Лыкова-2015, с. 50).
Два тома из этого архива представляют двадцатое дело.
Согласно нумерации следователя это:
Том 1 (30 июля 1918 г. – 20 января 1919 г.).



ГАРФ. Ф. 1837. Оп. 4. Д. 1.
http://statearchive.ru/assets/images/docs/430/

Том 9 (20 июля – 24 октября 1920 г.).


ГА РФ. Ф. 1837. Оп. 4. Д. 2.
http://statearchive.ru/assets/images/docs/520/

А также дело № 21 – об убийстве Алапаевских Мучеников и № 23 – об убийстве Великого Князя Михаила Александровича.
Все четыре тома – подлинники первого оригинального экземпляра дела.




Еще «четыре тома по делу об убийстве Царской Семьи, среди которых не имеющий копий том из личного архива Дитерихса, в 1948 г. попали в Главное Управление МГБ СССР; в 1949 г. – в Центральный архив МГБ – КГБ при СМ СССР.
По распоряжению ЦК КПСС 15 июня 1964 г. они были переданы Учетно-архивным отделом КГБ Центральному партийному архиву Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС» (Лыкова-1998, с. 7), где были занесены в третью секретную опись.
Три тома входят в двадцатое делопроизводство.
Согласно нумерации Н.А. Соколова это:
Том 5 (23 мая – 23 июля 1919 г.).
Он содержит подробный протокол осмотра рудника и прилегающей к нему местности с приложением чертежа, сделанного военным инженером Виктором Яновичем Пржездзецким, и многочисленных фотографий Р. Вильтона.
По словам Л.А. Лыковой, являющейся, как известно, горячей сторонницей версии подлинности «екатеринбургских останков», это дело является «ценнейшим источником для поиска исторической истины» (Лыкова-2015, с. 34).



РГАСПИ. Ф. 588. Оп. 3. Д. 8.
http://statearchive.ru/assets/images/docs/r05/

Том 8 (октябрь – ноябрь 1919 г.).


РГАСПИ Ф. 588. Оп. 3. Д. 7.
http://statearchive.ru/assets/images/docs/r06/

Том 11 (17 января 1921 г. – 10 сентября 1922 г.).


РГАСПИ. Ф. 588. Оп. 3. Д. 5.
http://statearchive.ru/assets/images/docs/r07/

А также том из личного архива генерала М.К. Дитерихса, выделяющийся уже самим своим внешним видом: красной обложкой.
Типографским текстом на ней напечатано: «Предварительное следствие, произведенное судебным следователем по особо важным делам Н.А. Соколовым по делу». Ниже от руки: «Личный генерал-лейтенанта Михаила Константиновича Дитерихса архив бумаг по делам № 20, 21 и 23».
«…В августе месяце 1920 г. в г. Фонтенбло во Франции, – говорится в справке, написанной рукой Н.А. Соколова, – этот личный архив М.К. Дитерихса приводил в порядок и изъял для своего личного архива некоторые документы…»
Дело содержит подлинные описи относящихся к следствию бумаг, а также вещей, найденных в Ипатьевском доме и в районе шахт. В документах отмечено то, что впоследствии было помещено в «синюю шкатулку» (Лыкова-2015, с. 43-44).



РГАСПИ. Ф. 588. Оп. 3. Д. 6.

Судя по архивной описи, все четыре тома из этого собрания – подлинники.
Открытие спецхранов отечественных архивов состоялось в 1991 году. Однако с доступом к соколовскому делу явно не спешили.
«В двух российских архивах в 1992 г. были обнаружены следственные дела по делу об убийстве Царской Семьи – в бывшем ЦПА ИМЛ при ЦК КПСС и в ведомственном архиве Главной военной прокуратуры» (Лыкова-2015, с. 30).
«Только в 1994 г. стало известно о документах следователя Н.А. Соколова по расследованию гибели Царской Семьи, сохранившихся в архиве КГБ, тогда же состоялась передача этих уникальных материалов в ГАРФ. Документы, переданные из Центрального архива КГБ в ГАРФ, были объединены в единый комплекс – “Коллекцию”. Но позже Коллекция была расформирована и документы вошли в опись 2 фонда 601» (Лыкова-2007, с. 108).
В 1991 г. Центральный партархив ИМЛ при ЦК КПСС был преобразован в Российский Центр хранения и изучения документов новейшей истории (РЦХИДНИ), а в 1999 г. – в Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Там все четыре тома дела находятся в 588-м фонде в «Коллекции документов по истории России 1885-1985 гг.».




После открытия доступа к документам оказалось, что основной массив следственного дела, причем представленного оригинальными экземплярами, уже с послевоенной поры был сосредоточен в отечественных архивохранилищах.
Выступая 12 апреля 1994 г. (т.е. еще до поступления в 1997 г. из Лихтенштейна соколовского дела, проданного в 1994 г. на ауционе Сотбис) на заседании «Правительственной комиссии по изучению вопросов, связанных с исследованием и перезахоронением останков Российского Императора Николая II и Членов Его Семьи», небезызвестный прокурор-криминалист В.Н. Соловьев заявил, что в российских архивах находятся восемь из 11 томов дела (Лыкова-2007, с. 217).
Одним из доказательств того, что в советские архивы после войны попали тома именно оригинального дела, переданного Н.А. Соколовым в январе 1921 г. М.Н. Гирсу, является то, что среди документов, выставленных на аукционе Сотбис, отсутствовали тома №№ 9 и 11 по двадцатому делу. Именно «эти тома так называемого парижского периода, видимо, не имеют копий, а оригиналы находятся на хранении в РГАСПИ и в ведомственном архиве Генеральной прокуратуры РФ» (Лыкова-2007, с. 11). (Впрочем, наличие таких копий в архиве Форда пока что никто не проверял.)



Выброшенные из Центрального архива КГБ СССР пустые папки секретных дел в одной из подворотен улицы Большая Лубянка. Март 2016 г. Фото Антона Белицкого.
http://varlamov.ru/1617856.html


Нельзя также забывать о тесной связи первого экземпляра дела с вещественными доказательствами, включавшими также и Царские мощи.
«Дальнейшая судьба оригиналов дела и приложенных к ним доказательств, – писал в 1987 г историк Н.Г. Росс в предисловии к сборнику “Гибель Царской Семьи” (с. 16), – неясна. По некоторым сведениям, письменные материалы дела хранились до Второй мiровой войны в сейфе одного из парижских банков. Во время оккупации Парижа немцами сейф был открыт по приказанию немецкой полиции, и с тех пор след изъятых ею документов потерян. О судьбе останков и вещей Царской Семьи, приложенных к делу, существует две версии: по первой они в 1921 году были переданы родственникам Николая II, по второй – были, как и документы, изъяты немцами из парижского сейфа».
В позднейшей своей работе 2001 г. «La mort du dernier Tsar» (с. 84-85) Николай Георгиевич упоминал о возможности того, что вещдоки, а вместе с ними и Царские Реликвии, вполне могли попасть в 1945 г. в руки советских оккупационных властей, оказавшись в результате в одном из секретных хранилищ.



Продолжение следует.

АВТОРЫ СПЕЦИАЛЬНОГО НАЗНАЧЕНИЯ (1)




«Тут есть нечто непонятное, что, впрочем, как всё тайное, когда-нибудь разъяснится».
В.В. ШУЛЬГИН.


Говоря об обстоятельствах, при которых тома оригинального соколовского дела, конфискованного в Париже германскими оккупационными властями, попали в конце войны в руки советских спецорганов, автор одной из публикаций пишет о «писателе-чекисте Марке Касвинове […], возможно участвовавшем в захвате или транспортировке Дела на территории оккупированного Рейха».
https://jan-pirx.livejournal.com/39959.html
Биография Марка Константиновича Касвинова (1910–1977) не противоречит этому.
Кстати, об авторе нашумевшей в свое время книги «Двадцать три ступени вниз» нам уже приходилось писать (прежде всего, как о фальсификаторе образа Царственных Мучеников и Их Друга – Г.Е. Распутина):

http://www.nashaepoha.ru/?page=obj26977&lang=1&id=712
http://www.rv.ru/content.php3?id=1402

Напомним основную канву его биографии, ставшую известной благодаря выходу в свет в 1995 г. второго тома «Российской еврейской энциклопедии».
Родился он в городе Елисаветграде Херсонской губернии – одном из городов еврейской оседлости. Ни о семье, ни о родственниках ничего не известно. Строго говоря, мы даже не можем поручиться, так ли в действительности звали этого человека.
В биографической справке написано, что он окончил исторический факультет Зиновьевского педагогического института. В действительности это был историко-экономический факультет в Институте, как он тогда назывался, социального воспитания с трехлетним курсом обучения. (Зиновьеском же в 1924-1934 гг. именовался Елисаветград.)
Далее скороговоркой: с 1933 г. – корреспондент, заведующий внешнеполитическим отделом «Учительской газеты»; печатался в центральных газетах, готовил материалы для радио. В 1941-45 гг. – на фронте, в 1945-47 гг. служил в Германии и Австрии. В Вене редактировал газету советских оккупационных войск «Остеррайхише цайтунг». С 1947 г. работал на радио, в отделе вещания на немецкоязычные страны.
Таким образом, причастность к структурам спецпропаганды Марка Касвинова очевидна.
Дальнейшая его биография указывает нам на основную специализацию Марка Константиновича, также не противоречащую его предполагаемому участию в акции 1945 г. в Бернау.
Известно, например, что 1965 г. Касвинов был выпущен на международную арену. В том году, под прикрытием псевдонима «М. Константинов», в западногерманской прессе вышла его статья «Die Erschiessung der Zarenfamilie» («Расстрел Царской Семьи») – первая из целой вереницы, печатавшихся затем в журналах ФРГ.
В результате этой контрпропагандистской акции советского коммунистического агитпропа и спецслужб в ленинградском журнале «Звезда» в 1972-1973 гг. появилась публикация никому неведомого историка Марка Касвинова, вызвавшая в условиях, когда говорить открыто о цареубийстве никому не дозволялось, определенный интерес.



Издательская обложка первого издания книги: М. «Мысль». 1978 г.

Судя по ссылкам, автору оказались доступны многие архивы (польские, чехословацкие, австрийские и швейцарские; закрытые партийные и личные), а также книги, отсутствовавшие порой даже в спецхранах наших библиотек.
«Любитель символики, Касвинов, – отмечали мы в одной из наших публикаций, – даже назвал свое произведение “Двадцать три ступени вниз”, посчитав количество ступеней, ведших в подвал Ипатьевского дома и сопоставив их с таким же количеством лет Царствования Царя-Мученика».
Словом, как это понимал чуткий советский читатель, автор был человеком допущенным и посвященным.
Поразительно, но и до сих пор об этом человеке мы знаем немногим больше, чем после выхода в 1995 г. краткой справки о нем в «Российской еврейской энциклопедии».
Все эти уже отмеченные нами биографические провалы, крайняя скупость и размытость информации о Марке Касвинове, а также отсутствие фотографий (ни одной ни разу не промелькнуло!) – всё это заставляет людей думающих мыслить в совершенно определенном направлении.
Отмалчивается – связанная то ли словом, то ли служебным положением – и историк-архивист Л.А. Лыкова. Почему именно о ней мы ведем речь? – Дело в том, что через друга семьи Касвинова – В.Б. Малкова, к которому перешел личный архив автора книги, Людмила Анатольевна не только получила доступ к документам, скопировав многие из них, но также и личную информацию о Марке Константиновиче, которой, однако, делится она весьма дозировано.
По ее словам, Марк Константинович владел английским, французским, немецким и датским языками.
«В 1968 г. по поручению Идеологического отдела ЦК КПСС, в структуре которого был сформирован комплекс документов, М.К. Касвинов начал готовить книгу […] Был по служебным делам в Венгрии, Бельгии. В Бельгии он встречался с послом Мельниковым, который помогал ему работать над книгой в архивах» (Лыкова-2007, с. 35).
Будучи, как видим, выездным и хорошо проверенным человеком, М.К. Касвинов имел высокую степень допуска к секретным документам.
По словам Л.А. Лыковой, он лично «располагал неопубликованными рукописями Я.М. Юровского: “Воспоминания” (январь 1934 г.); “Запиской коменданта Дома особого назначения в Екатеринбурге” историку М.Н. Покровскому о казни Романовых (1920 г.), а также рукописью его сына Александра Юровского “Люди, встречи, годы (записки старого комсомольца)” и автобиографическими заметками М.А. Медведева, бывшего члена коллегии Уральского ЧК (декабрь 1962 г.) и др.» (Лыкова-2007, с. 37).
К Л.А. Лыковой из личного архива М.К. Касвинова попали фотографии Я. Юровского, письмо его Сталину, опись документов, переданных его сыном Александром в Музей революции и многие другие материалы (Лыкова-2007, с. 35, 97). В простом ли человеческом доверии тут дело или в том, что бумаги эти поручены были ей кем-то опекать – не беремся судить.
Критикуя д.и.н. Ю.А. Буранова, писавшего об особом порядке хранения т.н. «Записки» Янкеля Юровского, Л.А. Лыкова пытается – как она, видимо, полагает – уличить историка: «Непростительная поспешность в выводах автора подвели его…» (Лыкова-2007, с. 52, 92). Однако тут же сама попадает впросак: говоря о том, что в советское время документ этот находился не только в государственных учреждениях (Центральном партархиве, Музее революции и партийном архиве Свердловской области), но и в частных руках, одновременно, она называет местом его хранения также личные архивы М.К. Касвинова и Г.Т. Рябова, чьи связи с соответствующими органами и работа по их заказу (в первую очередь творческая) ни для кого сегодня не являются секретом. Потому называть архивы этих людей просто «личными» или «частными», без всяких пояснений, не совсем корректно.
Получив соответствующие наводки и разрешение на общение, без которого оно было бы в ту пору просто невозможным, М.К. Касвинов в период работы над книгой встречался со многими участниками событий, среди которых были чекист Исай Иделевич Родзинский, а также хорошо информированные дети Янкеля Юровского – Римма, Александр и Евгений, не только многое рассказавшие, но и передавшие «историку» ряд документов.
Так Римма Юровская подарила Марку Касвинову свою фотографию с многозначительной надписью: «от дочери героя главы “Казнь”» (Лыкова-2007, с. 36).



Римма Яковлевна (Ребекка Янкелевна) Юровская (1898–1980). Конец 1950-х годов.

Главы «Казнь» в книге, как известно, нет, однако, судя по этой надписи, в рукописи всё же была (Римма Юровская ее читала), но кураторы, видимо, посчитали ее неуместной.
И это не единственное такого рода изъятие, произведенное цензорами. В биографической справке о М.К. Касвинове, помещенной в «Российской еврейской энциклопедии», читаем: «цензурой изъята глава “Вечера в трактире на Таганке”, посвященная истории черносотенного движения».
Тянувшаяся почти три года в журнале публикация увенчалась выходом отдельного издания лишь в 1978 году, уже после смерти автора. Готовила ее публикацию уже вдова М.К. Касвинова – А.К. Резанова. При этом следует подчеркнуть, что журнальный вариант по содержанию был много шире книжного.
«Двадцать три ступени вниз» вышли массовым тиражом в Москве в 1978, 1979 и 1982 годах в издательстве «Мысль», а в 1981 г. еще и в болгарском «Партиздате» в Софии.
Следующие издания появились уже в период перестройки. Сначала это были простые переиздания и переводы: в 1985 г. в Литве (Вильнюс. «Минтис»), в 1986 г. в Эстонии (Таллин. «Eesti Raamat»), в 1987 и 1988 гг. в Москве (в «Мысли» и «Прогрессе»).



Эстонское издание 1986 г.

Второе издание увидело свет в 1988-м в издательстве «Мысль», а на следующий год там же его повторили.
Далее произошел «залповый выброс» (по известному образцу книги «ЦРУ против СССР» Н.Н. Яковлева): Кишинев-1988, Кемерово-1989, Алма-Ата-1989, Фрунзе-1989, Ташкент-1990. Наконец, в 1990-м в Москве вышло 3-е исправленное и дополненное издание.
Общий тираж книги составил почти что миллион экземпляров. Несомненно, налицо продукт отнюдь не рядовой идеологической операции.



Киргизское переиздание: Фрунзе, 1989.

Числящаяся среди официальных экспертов по Царскому делу, д.и.н. Л.А. Лыкова не раз поминает в своих публикациях книгу М.К. Касвинова, давая этой пропагандистской поделке, содержащей к тому же намеренно искаженную информацию, незаслуженно высокую оценку.
По словам Людмилы Анатольевны, «Двадцать три ступени вниз», являясь «ответом на западные [sic!] “фальсификации”», для отечественного читателя «явилась открытием темы», «всколыхнула общественное мнение и пробудила интерес к судьбе Романовых» (Лыкова-2007, с. 26, 36, 38).
Критикуя Э.С. Радзинского за недооценку им, по ее мнению, книги Марка Константиновича, Л.А. Лыкова пишет: «…После многолетнего замалчивания истории гибели царской семьи выход книги М.К. Касвинова, ее информативная насыщенность и привлечение новых архивных источников, а также мемуарной литературы в 1970-е годы стали открытием темы цареубийства для общественности страны» (Лыкова-2007, с. 49).
Посмотрите-ка – пытается внушить нам историк – а кобель-то не чисто черный; встречаются на его шерстке и грязно-серые пятна. Но в народе-то ведь не зря говорят: черного кобеля не отмоешь добела.
Впрочем, взгляды и ориентация Людмилы Анатольевны также ныне не являются секретом:

https://rosh-mosoh.livejournal.com/431333.html


Людмила Анатольевна Лыкова.

«С позиции новых реалий 1990-х годов и начала XXI века, – подводит итог Л.А. Лыкова, – книга М.К. Касвинова заслуживает критики, но не отрицания или порицания» (Лыкова-2007, с. 38).
Однако вот как оценивают эту книгу современные ее читатели: «…Некоторые нынешние критики Российской Империи идут даже дальше советского официоза. Например, придерживаются откровенно абсурдного утверждения о постоянном голоде с многими миллионами жертв даже при последнем Императоре Николае Александровиче. Никакие рациональные аргументы на них не действуют. Сами же “познания” черпаются во многом из специально созданных ресурсов с набором “просоветской” информации по разным вопросам. […] Ряд пропагандистских “блоков”, которыми оперируют советофилы, взят из пресловутой книги “Двадцать три ступени вниз” Марка Касвинова. Касвинов (1910-1977) – советский пропагандист, участник идеологической операции в 1970-х по борьбе с “русским монархизмом”. По содержанию это были перепевы революционной пропаганды. Методы тоже похожие, хотя, конечно, 1917 г. в 1970-х уже было не переплюнуть».

http://mikhailove.livejournal.com/167514.html


Обложка казахского издания: Алма-Ата, 1989.

Одним из тех, к кому в период работы над своей книгой особенно часто обращался Марк Касвинов, был небезызвестный Василий Витальевич Шульгин (1878–1976) – фигура в свое время легендарная.
«Касвинов, – свидетельствовала его вдова, – высоко ценил Шульгина как одного из самых значительных, духовно богатых людей, с которыми ему приходилось когда-либо встречаться» («Источник». М. 1998. № 4. С. 54).
Обращение к Шульгину, однако, было обусловлено не столько тем, что тот обладал какой-то неизвестной еще ценной информацией, а масштабом его фигуры. Нечто вроде «Дайте нам от елея вашего».



Василий Витальевич и Мария Дмитриевна Шульгины с неизвестным. Сухуми 1961 г. На обороте снимка дарственная надпись: «Марку Константиновичу Касвинову. В Шульгин. 1974». Архив Л.А. Лыковой.

Обращение к некоторым жизненным обстоятельствам этого человека в последние 15 лет его жизни поможет нам точнее понять книгу Марка Касвинова, причем не как единичное явление, а как одно из звеньев идеологической дезинформации, обращенной не только внутрь страны, но и вовне.
Попавший в середине 1920-х годов в разработку ОГПУ в связи с проводившейся операцией «Трест», активно манипулируемый чекистами, а затем – после ее завершения – ловко дискредитированный перед лицом Русской эмиграции, В.В. Шульгин 24 декабря 1944 г. (в самый Рождественский сочельник) был арестован смершевцами в югославских Сремских Карловцах и вывезен в СССР, где получил стандартный 25-летний срок за «антисоветскую деятельность».

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/250484.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/250780.html



В.В. Шульгин во время заключения во Владимiрской тюрьме в 1946-1956 гг.

На волю Василий Витальевич вышел в 1956-м по амнистии, находясь с той поры до самой смерти под постоянным наблюдением КГБ.
Близкий ему актер Николай Коншин, вспоминая об этой постоянной непрошенной опеке, рассказывает:
«..Они иногда ему помогали, особенно во время его поездок по стране. С другой – во время этих же поездок проводили обыски у него дома. За ним был установлен тотальный контроль. Он находился под надзором сотрудника владимiрского КГБ – Шевченко. Кстати, теперь Шевченко выступает на шульгинских чтениях во Владимiре. Ирония судьбы…



Владимiр Иванович Шевченко (1914–1998) в 1940 г. и в 1977 г. во время одного из выступлений.
Родился в Верхотурском уезде Пермской губернии, в органах госбезопасности с 1940 г.; во время войны служил в контрразведке СМЕРШ. С конца 1950-х до 1965 г. заместитель начальника УКГБ по Владимiрской области. Полковник. Подавлял массовые безпорядки в Муроме, где 30 июня 1961 г. произошли столкновения местных жителей с милицией. В феврале 1962 г. сопровождал из Владимiрской тюрьмы американского летчика Пауэрса для обмена на пойманного в США советского разведчика Абеля. Выйдя в отставку, написал ряд книг, одна из которых называлась «Рассказы о чекистах». Ездил по СССР с лекциями и выступлениями от обществ «Знание» и книголюбов.



Если Шульгин хотел куда-нибудь ненадолго поехать, то ему необходимо было поставить в известность органы: когда едет, на какой срок, цель поездки и адрес по которому его можно будет найти. […] Василий Витальевич был зол на КГБ».
http://smolnarod.ru/politroom/nikolaj-konshin-shulgin-byl-dlya-menya-kak-rodnoj-dedushka/


В.В. Шульгин в последние годы жизни.

Кроме того, эта весьма знаковая историческая фигура была использована органами в качестве своего рода «медовой приманки».
«Шульгин, – вспоминал впоследствии эмигрировавший из СССР его крестник Евгений Соколов, – со своими посетителями был всегда откровенен. А люди к нему приходили разные. Если он видел, что человек просто любопытствует, то рассказывал одну-две дежурные истории и выпроваживал. Он напрочь отказывался пересказывать момент отречения Императора Николая Второго и отправлял интересующихся к своей книге “Дни”. Приходившие к Шульгину евреи часто спрашивали его, антисемит ли он. Им Шульгин рекомендовал прочитать его статьи о деле Бейлиса. При этом политических взглядов своих Шульгин, в общем-то, не скрывал. Однажды, когда к нему пришла какая-то общественница с просьбой выступить перед фильмом о Дзержинском, он выгнал ее, сказав, что “не желает иметь ничего общего с фильмом, славящим этого убийцу”» («Посев». 1981. № 6. С. 29).
Но были и такие, которым Василий Витальевич уделял больше времени. Среди такого рода посетителей были А.И. Солженицын, Д.А. Жуков, О.Н. Михайлов, Н.Н. Лисовой, С.С. Хоружий, В.И. Скурлатов, М.Л. Ростропович, И.С. Глазунов, Г.М. Шиманов, В.А. Десятников, В.Н. Осипов, В.Н. Емельянов, В.С. Бушин. Люди все знаковые. Жившие тогда сознательной жизнью поймут, о чем речь.



Н.А. Виноградова-Бенуа, В.В. Шульгин и И.С. Глазунов в квартире художника. Москва. 1971 г.

Но приходили к нему, случалось, и люди совершенно иного толка...
В состав этого особого разряда людей, обращавшихся к В.В. Шульгину за консультациями в последние годы жизни, кроме М.К. Касвинова, входили другие схожие с ним фигуры: режиссер Фридрих Эрмлер, сценарист Владимiр Владимiров (Вайншток), писатель Лев Никулин, историк Н.Н. Яковлев.
Самого Шульгина из разряда находящихся под постоянным наблюдением к началу 1960-х решено было перевести в число активно использующихся в интересах советской власти.
С этой целью были организованы поездки с демонстрацией В.В. Шульгину социалистических достижений. В одном из таких вояжей, состоявшемся осенью 1960 г., его сопровождал уполномоченный КГБ по Ярославской области Э.П. Шарапов, написавший впоследствии об этом воспоминания.
Итогом этой обработки стал выход в 1961 г. в московском Издательстве социально-экономической литературы стотысячным тиражом книги В.В. Шульгина «Письма к русским эмигрантам».
Сам Василий Витальевич, по воспоминаниям людей, его знавших, очень не любил эту книгу, говоря в связи с ней: «Меня обманули».




А в октябре того же 1961 года старого думца пригласили в качестве гостя на XXII съезд КПСС.
«Я ушел со съезда, – рассказывал В.В. Шульгин писателю Д.А. Жукову, – в мрачном настроении. Под красивой и волнующей формулой “Да не будет человек человеку волк, а друг, брат и товарищ” я увидел нижеследующее: чрезмерную любовь к Востоку и незаслуженную, неразделяемую мной ненависть к Западу».
Съезд был прямым мостиком к другому важному проекту, в котором Василий Витальевич должен был стать уже ключевой фигурой. Идея этой пропагандистской акции всесоюзного масштаба, обретшей уже потом, в кремлевских кабинетах, окончательную форму, первоначально родилась в головах владимiрских чекистов.
Тот же Д.А. Жуков вспоминал:
«Из разговоров с Шульгиным у меня сложилось впечатление, что мысль создать фильм возникла тотчас после нового появления старого монархиста на общественной сцене и едва ли не в недрах владимiрского КГБ, офицерам которого был вменен в обязанность присмотр за исторической личностью.
На них и распространилось обаяние Шульгина, рассказывавшего случаи из своей жизни красочно. Они навещали его часто, сиживали подолгу, слушали прирожденного рассказчика с раскрытыми ртами, возили его в черных “Волгах”, оказывали мелкие услуги.
Кому-то из них, едва ли не самому начальнику, вдруг пришла в голову мысль: “Так ведь это же история нашей революции! Почему бы не сделать фильм, пока жив еще этот исторический кладезь?”
Как бы то ни было, мысль о фильме доведена была, как говорят, до соответствующих инстанций и превратилась в замысел».



Продолжение следует.

АВТОРЫ СПЕЦИАЛЬНОГО НАЗНАЧЕНИЯ (2)




«Сколько ведется сейчас, да и раньше велось разговоров о том, что КГБ проникал во все поры нашего общества, вмешивался в дела, которые его совершенно не касались. […] …Приходилось заниматься “чужими” делами, дабы избежать излишнего недовольства и открытых выступлений против строя».
Генерал Ф.Д. БОБКОВ,
первый заместитель председателя КГБ СССР.



Вопреки ходившим затем кривотолкам, известный документальный фильм «Перед судом истории», главной фигурой которого должен был стать В.В. Шульгин, задумывался как идеологическая акция, инициатором которой был КГБ, осуществлявший также контроль за его производством на всех этапах.
Наблюдал за созданием фильма небезызвестный генерал Ф.Д. Бобков, в то время полковник, заместитель начальника 2-го главного управления КГБ (контрразведка), одним из коньков которого было использование творческой интеллигенции.
Именно по его инициативе в 1965 г. началась компания с широким использованием «контролируемых информационных вбросов сведений ограниченного пользования», в частности, с грифом «Для служебного пользования». Среди журналистов, действовавших по заданию Филиппа Денисовича, наиболее важной фигурой был Виктор Луи:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/101093.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/101138.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/101498.html



Филипп Денисович Бобков в звании генерал-майора, которое ему было присвоено в 1965 г.

«Ранней весной 1961 года, – пишет в своих мемуарах “КГБ и власть” Ф.Д. Бобков, – я возвращался из Ленинграда, куда выезжал в связи со съемками документального фильма “Перед судом истории”. Одним из героев фильма стал В.В. Шульгин, бывший член Государственной думы, принимавший в числе других государственных деятелей отречение от престола Николая II. […]
Режиссерами фильма “Перед судом истории” были Фридрих Эрмлер и Владимiр Вайншток. Материал, который мне показали на “Ленфильме”, был очень интересен».
Факт чекистской инициативы в создании ленты подтверждает сохранившаяся докладная записка председателя Государственного комитета Совета Министров СССР по кинематографии А.В. Романова, в которой без всяких обиняков говорится: «Работа над фильмом проводилась по инициативе и под наблюдением Комитета госбезопасности СССР, который оказывал съемочному коллективу постоянную помощь» («Родина». 2008. № 2. С. 89).
Подобрался и соответствующий задаче коллектив.
В качестве постановщика был избран режиссер Фридрих Маркович Эрмлер / Бреслав (1898–1967), лауреат четырех Сталинских премий, член компартии с 1919 г., в годы гражданской войны служивший в ЧК.



Фридрих Эрмлер (справа) с товарищами по работе в ЧК.

Главные операторы ленты: Моисей Шоломович Магид (1910–1965), лауреат двух Сталинских премий, и Лев Евгеньевич Сокольский (1909–1970), во время войны начальник фотослужбы воздухоразведывательного дивизиона.
Звукооператор Лев Вальтер; композитор Сергей Слонимский.
Одну из ключевых ролей при создании фильма играл автор сценария В. Владимiров – Владимiр Петрович Вайншток (1908–1978).
Работавший после окончания ВГИКа в издательстве «Искусство» и журналах «Искусство кино» и «Советский экран», а ныне проживающий в США Валерий Головской пишет:
«…В начале 1960-х Шульгиным заинтересовалось КГБ. Тогда-то около него и появился “некто Владимiров, журналист”. […] Под псевдонимом В. Владимiров скрывался довольно известный кинорежиссер Владимiр Петрович Вайншток. […] …Журналистская, писательская деятельность была лишь прикрытием той реальной работы в НКВД, которой занялся недавний режиссер…
Период 1940-1950-х годов покрыт, как говорится, мраком неизвестности. Но в конце 1950-х Вайншток снова начал появляться на поверхности. Я познакомился с ним году в 1960 или 61-м в доме известного писателя-чекиста Георгия Брянцева. (О Брянцеве пишет Юрий Кротков в книге “КГБ в действии”.)



Г.М. Брянцев (крайний справа) среди оперативных работников Орловского управления НКВД.
https://all-decoded.livejournal.com/188141.html
Георгий Михайлович Брянцев (1904–1960) – писатель и сценарист, автор известных военно-приключенческих произведений («От нас никуда не уйдешь», «По ту сторону фронта», «Тайные тропы», «Следы на снегу», «Клинок эмира», «По тонкому льду», «Конец осиного гнезда»), по некоторым из которых потом были сняты фильмы. Член партии с 1926 г. С 1933 г. находился на службе в НКВД, руководил школой диверсантов-подрывников. Во время войны был начальником оперативной группы по руководству партизанскими отрядами, дважды перебрасывался в тыл врага для выполнения специальных заданий. Подполковник. Почетный сотрудник госбезопасности. Похоронен в Москве на Новодевичьем кладбище.

Вайншток в то время был не только ближайшим другом Брянцева, но и возглавлял Правление первого писательского кооперативного дома на Аэропортовской (ныне улица Черняховского, 2). Из тех же воспоминаний Юрия Кроткова, кооптированного сотрудника МГБ, мы узнаем, что председателями такого рода кооперативов могли быть только люди, активно сотрудничавшие с органами безопасности.
В дальнейшем эти контакты помогли Вайнштоку получить доступ к закрытым материалам и написать ряд интересных сценариев. Напомню только фильм “Мертвый сезон” (режиссер Савва Кулиш), в котором впервые появился на экране советский шпион Абель.
Вот этот совсем небезталанный человек и был выдвинут для сотрудничества с Шульгиным – как автор сценария фильма о нем».

http://www.vestnik.com/issues/2003/1224/koi/golovskoy.htm
О роли этого человека упоминал и режиссер Фридрих Эрмлер:
«Первая наша встреча с Шульгиным состоялась в 1962 году, а работа была завершена в 1965. Около года ушло на переговоры с Шульгиным (их вел автор сценария В.П. Вайншток). Шульгину шел тогда 87 год. Память у него была изумительная. Шульгин, по его собственному мнению, принадлежал к категории “Зубров”, он непреклонен в своих суждениях. Переспорить его – дело наитруднейшее, в то же время нельзя оставить без должного ответа его философские и политические суждения, а они нередко не только неприемлемы, но и недопустимы».
Всё это не могло не безпокоить и куратора из КГБ.
«Я встретился с Шульгиным в Москве, – читаем в мемуарах Ф.Д. Бобкова, – в квартире Вайнштока на улице Черняховского. Хозяин тепло принял нас, угощал блюдами собственного приготовления. Он был незаурядный кулинар. Разговор, естественно, зашел о фильме. […] …[Шульгин] зло и едко высмеял артиста, исполняющего в фильме роль историка-собеседника: бедняга зря усердствовал, убежденного коммуниста из меня все равно не получится. […]
В.П. Вайншток давно ушел из жизни, но он оставил после себя несколько прекрасных фильмов, в частности, лучший, по-моему, фильм, посвященный советской разведке, – “Мертвый сезон”».
Последний фильм, как мы уже однажды отмечали, отбрасывает особой отсвет на новейшую нашу историю:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/134273.html


Мария Дмитриевна и Василий Витальевич Шульгины с автором сценария Владимiром Владимiровым (Вайнштоком). Ленинград. Таврический дворец.

Для усиления и наблюдения (лишняя пара глаз не помешает) В.П. Вайнштоку был придан помощник – сценарист Михаил Юрьевич Блейман (1904–1973), также лауреат Сталинской премии, являвшийся оком председателя Госкино А.В. Романова.
Сама идея создавать фильм, в центре которого будет такая фигура, как В.В. Шульгин, сильно безпокоила Алексея Владимiровича, допытывавшегося у режиссера: «Что он даст нашему кино? Что принесет советскому народу?»
«Я старый коммунист, – отвечал Эрмлер. – Все мои фильмы политические. И этот фильм – политическая акция, которую я хочу осуществить средствами искусства моего… Я хочу, чтобы он сказал всем: “Я проиграл”».
В письме художественному совету «Ленфильма», в Третьем творческом объединении которого снимался фильм, режиссер так формулировал свою задачу: «Вся ценность этого произведения, если оно удастся, заключается в том, что не мы, советские люди, который раз расскажем о первых годах революции, о гражданской войне, о пролитой крови наших людей, а расскажут те, кто повел русского человека на русского человека, кто в сговоре с Антантой сеял смерть и разруху».
Таким образом, комментирует эти высказывания Эрмлера Валерий Головской, «Шульгин был нужен, чтобы его устами разоблачить царизм, Белую армию, Русскую эмиграцию, Антанту […]
Поначалу сам Эрмлер думал вести политический диалог с бывшим депутатом Госдумы. Но болезнь помешала ему. Так, во всяком случае, утверждал сам режиссер – я, однако, думаю, что он просто побаивался старика.
Кончилось в лучших советских традициях: нашли актера, который должен был играть роль Историка, произнося заготовленный Владимiровым текст. […] …Авторы решили всячески “усиливать” текст Историка».



В.В. Шульгин и Историк. Кадр из фильма «Перед судом истории».

Ну, а что же тот человек, которым собирались манипулировать, думая, что тот уже находится у них в кармане? (Да и как могло быть иначе – в то время и при тех обстоятельствах?)
Вот как сам процесс соблазнения-запугивания описывает, со слов самого Василия Витальевича, близкий ему в то время писатель Д.А. Жуков:
«Играть Шульгина (под другой фамилией) должен был профессиональный артист или артисты, поскольку период времени замышлялся большой, а за основу бралась его книга “Дни”, в которой повествование начинается с 1905 года.
Шульгина пригласили консультировать фильм, чтобы освятить его именем в титрах все, что будет сниматься.
“Апофеоз фильма был бы в том, – вспоминал Шульгин, – что некогда яростный противник коммунистов присутствует на XXII съезде КПСС в качестве гостя”. […]
Да и стар он был очень для фильма. Он, смолоду не гонявшийся за славой и деньгами… Но его убеждали, что все это важно для истории, кинохроника снимала его на съезде больше десяти минут, однако на экране не показали, поскольку решено было, что говорит он неправильные вещи.
Но мысль о фильме подчиняла себе все больше людей. Уже ему придумали название “Дни”, уже о нем говорили в Москве и Ленинграде, уже ленинградский режиссер Фридрих Эрмлер и огоньковский репортер и сценарист В.П. Владимiров (Вайншток) напрягли творческие бицепсы, уговаривали Шульгина, чтобы он сам выступил в свете юпитеров, и показали старику две свои последние ленты.
Одна была о том, как Лев Толстой с Эдисоном помогли некоему Охрименко найти свой путь в жизни. Вторая – о полярнике Седове, которого Шульгин хорошо знал лично, помогал собирать деньги на героический поход и даже поссорился с ним, когда обнаружил, что тот только и думает, как бы достичь Северного полюса во славу России, а о возвращении живым не заботится. Шульгин сравнивал Седова с жюльверновским маньяком капитаном Гатеррасом.
Поссорился он и с почтенными кинодеятелями, сказав им, что в последнем фильме они “глумились над памятью трагически погибшего Николая II” и что на этом пути сотрудничества у них не получится.
Эрмлер тоже рассвирепел и, вспомнив свое чекистское прошлое, заявил своему классовому врагу, что фильм “Дни” будет сделан и без участия Шульгина. Шикарный и… обличительный.
Шульгин не остался внакладе, ответил резкостью».



На съемках ленты «Перед судом истории» В.В. Шульгин с режиссером Ф. Эрмлером.

Эта Царская тема была одним из нервов фильма уже при его создании, пусть она и не нашла отражение в окончательном экранном варианте.
«Во время одной из первых встреч с Шульгиным, – вспоминает Д.А. Жуков, – я спросил о фильме. Он сказал:
– Я еще в самом начале работы над фильмом сказал режиссеру Эрмлеру: “За нелегкое дело беретесь. Мне уже ничего не грозит – в моем возрасте инфарктов не бывает, кровь находит обходные пути в сердце. А вы молодой человек (Эрмлеру тогда было за шестьдесят. – Д.Ж.), и эта работа вам может дорого стоить”. К сожалению, я оказался пророком – у Эрмлера инфаркт…
Я говорил Василию Витальевичу, что фильм производит впечатление блестящей шульгинской импровизации, и выразил удивление, как ему вообще дали увидеть свет. Но он уверял меня, что картина подвергалась такому “обрезанию”, что от нее остались рожки да ножки. И приводил пример:
– Вы помните сцену Дворцовой набережной в Ленинграде. Я разговаривал там белой ночью с девушками в белых платьях – выпускницами школ и по воле режиссера, пожелавшего выгодно подать меня, изъяснялся на трех главных европейских языках. Так вот… мне хотелось еще раз выразить нечто важное для меня… свое неприятие кровавой российской традиции убивать Царей. А потом из этой сцены все вырезали, и получился у меня с девицами глупейший диалог. Помните, я там сказал о хрустальной туфельке Сандрильоны. А дальше было так: “Надев хрустальный башмачок, Золушка становится принцессой, а в наше время это опасно. Я мог бы рассказать о четырех Принцессах… Но это слишком печальная история!..”
Недавно в архиве мне попалось дело с перепиской по поводу фильма “Перед судом истории”, вариантами сценария. В одном из набросков сцены на Дворцовой набережной рукой Шульгина было написано совсем не то, что он рассказывал мне на берегу Черного моря. Вернее, там была совсем иная тональность, приоткрывавшая другого Шульгина.
“Я злой колдун, я убил четырех принцесс, я сжег их тела огнем и из принцесс сделал их… Золушками! Вы никогда не слыхали об этом”.
Не любил он эти свои мысли, как не любил напоминаний о том, что его провело ОГПУ, но мнение обо всем этом имел, излагая его в своих записках весьма недвусмысленно. Как и некоторые идейные и экономические соображения».
Конечно, читая этот текст, следует учитывать, что сам Д.А. Жуков был человеком непростым и неоднозначным, однако сказанное, безусловно, имело в своей основе какие-то реальные факты.
Как признавался в одной из написанных в последние годы жизни и опубликованной лишь в последнее время статей В.В. Шульгин: «В настоящее время мне стали известны обстоятельства, при которых это [цареубийство] совершилось, со слов некоторых лиц, которым я доверяю». Речь, понятно, идет не о белом следствии, ведь книгу Н.А. Соколова Василий Витальевич знал еще по эмиграции.



Мария Дмитриевна и Василий Витальевич Шульгины и Дмитрий Анатольевич Жуков.
Д.А. Жуков (1927–2015), писатель, литературовед и переводчик, происходил из дворянского рода. После окончания военного училища связи (1947) и Военного института военных переводчиков (1949-1954) до 1960 г. находился в распоряжении Генштаба. Принимал участие в создании Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры (1965). Один из создателей фильма «Тайное и явное» (ЦСДФ, 1973), снятого по заказу Идеологического отдела ЦК КПСС и запрещенного по настоянию председателя КГБ Ю.В. Андропова и генерала Ф.Д. Бобкова. Сын Д.А. Жукова – Александр Дмитриевич – с 2011 г. первый заместитель Председателя Государственной думы Федерального собрания РФ, в 2010-2018 гг. Президент Олимпийского комитета России.


Будучи человеком совершенно одиноким (не имея возможности доверить свои мысли ни окружавшим его людям, пусть даже и самым близким, ни бумаге), Василий Витальевич пытался вести разговор с будущим конкретными поступками, действием, разгадать которые будет под силу новым поколениям, если они, конечно, этого захотят.
Именно с этой точки зрения следует, на наш взгляд, рассматривать историю, рассказанную Н.Н. Лисовым, о предложении В.В. Шульгина пригласить на съемочную площадку бывшего вождя младороссов, работавшего в то время в Московской Патриархии, – Александра Львовича Казем-Бека, личности ныне гораздо более понятной, чем тогда:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/251294.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/244060.html

«Я скажу, – заявил киношникам В.В. Шульгин: – “Казем-Бек! Вы же гениальный человек! Вы придумали когда-то лозунг 'Царь и Советы' – и Сталин тотчас осуществил ваш лозунг”».
«После этих слов, – пишет Н.Н. Лисовой, – авторы фильма почему-то сразу отказались от идеи встречи с Казем-Беком…»
Официальная дата премьеры 92-минутного документального фильма «Перед судом истории» 29 ноября 1965 г. (она указана во всех справочниках и в разрешительном удостоверении); однако фактически – после многочисленных доделок – фильм закончили и приняли лишь в юбилейном 1967 году.



Киноафиша фильма.

В свое время эту документальную ленту рассматривали чуть ли не как гражданский подвиг режиссера на основе только того, что ее быстренько убрали с экранов, хотя ведь при этом и не запретили.
«Об этом фильме, – пишет в своей статье “От камеры до камеры” историк кино В.И. Фомин, – ходила и ходит масса легенд. Иные киноведы склонны рассматривать его чуть ли не как подвиг режиссера, дерзнувшего запечатлеть в документальном фильме исповедь одного из столпов царского режима, злейшего врага советской власти» («Родина». 2008. № 2. С. 89).
Генерал Ф.Д. Бобков, продолжая «операцию по прикрытию» и в своих мемуарах, рассказывает: «Фильм “Перед судом истории” прошел лишь по клубам, на большом экране зритель его не увидел. Еще бы! Например, секретарь Владимiрского обкома КПСС М.А. Пономарев обратился в ЦК КПСС с решительным осуждением показа “врага революции на советском экране”».
Таким образом, этой короткой экранной судьбой картины в советских кинотеатрах одни были введены в заблуждение, а другие, используя это, к своей выгоде, маскировали то простое обстоятельство, что фильм в действительности был изначально рассчитан не на внутреннюю советскую аудиторию, а на внешнюю.
Точно также, как в свое время это происходило и с книгой о цареубийстве П.М. Быкова, у которой был тоже свой определенный адресат за рубежом.
Об этом недвусмысленно писал в уже приводившейся нами докладной записке председатель Государственного комитета Совета Министров СССР по кинематографии А.В. Романов: «Фильм предназначался для распространения в тех зарубежных странах, где сгруппирована русская белоэмиграция (США, Канада, Франция, Голландия, Аргентина и др. страны)…» («Родина». 2008. № 2. С. 89).
Любопытно, что при описании «значимости» книги «Двадцать три ступени вниз» Л.А. Лыкова использует тот же инструментарий, представляя ее автора чуть ли не как борца с режимом: «Несмотря на жесткие идеологические рамки, М.К. Касвинов сумел иносказательно провести в текст книги многое из того, что цензурой не было допущено» (Лыкова-2007, с. 37).
Сходство разделенных многими десятилетиями советских пропагандистских опусов сумел уловить Н.Г. Росс. По его словам, книга Касвинова «часто грешит высказываниями, обличающими ее автора как не очень культурного человека. Встречаются порой в книге удивительные курьезы и ляпсусы. В общей сложности Касвинов придерживается точки зрения на причины и ход событий, схожей с высказываниями Быкова» (Росс-1987, с. 22-23).



Василий Витальевич Шульгин и режиссер Фридрих Эрмлер.

Ну, а что же фильм?
«К тому времени, – вспоминает Валерий Головской, – как фильм “Перед судом истории” осел в хранилищах кинопроката, Эрмлер был уже в больнице, где и находился до самой смерти (он умер в 1969 году, в возрасте 71 года). […]
По свидетельству людей, хорошо знавших Эрмлера, он прекрасно понимал свое поражение, восхищался мужеством, достоинством, идейной убежденностью и несгибаемостью Шульгина. “Это моя лучшая картина”, – сказал он незадолго до смерти.
Тем не менее – такова уж советская действительность – публично он продолжал утверждать, что в фильме “торжествует правота ленинских идей. Иначе и быть не могло. Не было бы фильма, если бы правда, наша правда, не победила”. А в приветствии по случаю какой-то годовщины ЧК он сообщал своим коллегам-чекистам, что поставил на колени заклятого врага советской власти. […]
…Операция КГБ провалилась. Шульгина не удалось поставить на колени, заставить раскаяться на глазах у всего мiра. И как следствие – фильм “Перед судом истории” стал невидимкой».




«Главное впечатление, которое выносил каждый смотревший на экран, – считает писатель Д.А. Жуков, – можно было выразить коротко – не боится. Человек ничего не боится и совершенно свободно выражает свои мысли. Прямо марсианин какой-то».
С этим вынужденно соглашается и генерал Ф.Д. Бобков: «Шульгин прекрасно выглядел на экране и, что важно, всё время оставался самим собой. Он не подыгрывал своему собеседнику. Это был смирившийся с обстоятельствами, но не сломленный и не отказавшийся от своих убеждений человек.
Почтенный возраст Шульгина не сказался ни на работе мысли, ни на темпераменте, не убавил и его сарказма. Его молодой оппонент, которого Шульгин едко и зло высмеял, выглядел рядом с ним очень бледно».



Продолжение следует.

АВТОРЫ СПЕЦИАЛЬНОГО НАЗНАЧЕНИЯ (3)




«…На десятилетия вперед за сотрудниками органов прочно закрепилось название чекисты. Иными словами, история, опыт и традиции, которые отражаются в этом наименовании, не ограничиваются только периодом существования ВЧК или […] “карающего меча революции”. Она гораздо шире. И открещиваться от слова “чекист” – это все равно что предавать забвению поколения наших предшественников».
Генерал А.В. БОРТНИКОВ,
директор ФСБ РФ.



Фильм Фридриха Эрмлера «Перед судом истории» был не единственным проектом использования старого эмигранта и многолетнего узника ГУЛАГа. Практически одновременно с ним те же структуры предприняли еще одну попытку.
В 1967 г. вышел другой фильм, на этот раз художественный, снятый, однако, в документальной манере – «Операция “Трест”». Картина была основана на романе, автор которого Лев Никулин встречался и консультировался с В.В. Шульгиным.
Участие и в этом проекте владимiрских чекистов видно хотя бы из того, что свое развернутое письмо автору романа Льву Никулину от 22 апреля 1963 г. Василий Витальевич диктовал стенографистке, предоставленной ему заместителем начальника УКГБ по Владимiрской области полковником В.И. Шевченко, о котором мы писали в первом нашем по́сте.
При этом следует учитывать, что операция «Трест» была весьма болезненной для В.В. Шульгина. По существу она обернулась для него уходом из политической жизни. Допрашивавшим его в 1945 г. следователям госбезопасности он заявил: «“Трест” был разъяснен как политическая провокация. Значит, меня обманули, как ребенка. Дети не должны заниматься политикой».
Что касается автора романа, то он был человеком всё из той же когорты, что и описанные нами ранее сотрудники поневоле Василия Витальевича.
Родился он в черте оседлости, в Житомире, в семье актера Вениамина Олькеницкого, иудея, перешедшего в лютеранство, и Сабины Розенталь.
Сын их Лев, закончив сначала коммерческое училище в Одессе, а затем Московский коммерческий институт, не избрал торговую или актерскую стезю, сообразив, что, держа нос по ветру и заведя нужные связи, гораздо выгоднее продавать слово.
Государственные перевороты в России в 1917 г., сначала февральский, а затем и октябрьский, предоставили таким, как он, большие возможности.
Названия первых его книжек, вышедших в это время, говорят сами за себя.



Издательская обложка первой книжки Льва Никулина (укрывшегося под псевдонимом «Анжелика Сафьянова») «О старце Григории и русской истории. Сказка наших дней». Москва. Книгоиздательство «Свобода». 1917.


Издательская обложка книги «О русской разрухе и Гессенской мухе. Политическая сказка Льва Никулина». Москва. Типография товарищества «Кооперативный мiр». 1917.

Мелькавшие, словно в калейдоскопе, события манили таких людей, как Лев Никулин, всё дальше и дальше, закручивая в воронку событий. Менялись псевдонимы, возникали новые темы. Жизнь же, становясь всё строже, тянула за собой.
Чтобы удержаться на плаву требовалось быть чутким к переменам, ни на йоту не уклоняться от магистральной линии. Лишь только тогда достаток, положение да и сама жизнь могли считаться более или менее обезпеченными.



Лев Вениаминович Никулин.

Чтобы пробиться, пришлось работать без перчаток, что понятно из краткого послужного листа: 1919 г. – бюро печати Украины и агитпросветуправление Кавказского военного округа; 1919-1921 гг. – начальник политпросветчасти Политуправления Балтфлота, участие в подавлении Кронштадтского мятежа; 1921-1922 гг. – секретарь советского генконсульства в Кабуле…
В 1927 г. в Москве в издательстве «Молодая гвардия» тремя изданиями подряд вышел считавшийся тогда сенсационным, а ныне прочно забытый, роман-хроника «Адъютанты Господа Бога».
О страшных и совсем не художественных последствиях этой публикации написал в своем романе «Вишера» Варлам Шаламов. С одним из выведенных в нем героев – Иваном Зиновьевичем Осипенко, секретарем митрополита Петроградского Питирима (Окнова) и знакомым Г.Е. Распутина – Варлам Тихонович в 1929-1931 гг. сидел в лагере.
Арестован же тот был после знакомства в ОГПУ с романом-хроникой Льва Никулина – по словам Варлама Шаламова, «старым сотрудником ЧК, допущенным и всегда допускавшимся к секретным архивам чекистов».
История эта была уже нами отчасти описана:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/34908.html


Издательская обложка книги Льва Никулина «Адъютанты Господа Бога. Роман-хроника». М., «Молодая гвардия». 1927.

Но, как оказалось, В.Т. Шаламов, еще до своей «Вишеры», созданной им в 1970-1971 гг., рассказал об этом и в написанном в самом начале 1960-х эссе, до недавних пор остававшимся неопубликованным.
Само его название – «Вторжение писателя в жизнь» – представляется нам (особенно в связи с нашей темой) весьма точным.
«…Пример книги-доносчицы, – пишет Шаламов, – не мемуар, не “Записки жандарма”, а русский “исторический” роман небезызвестного писателя Льва Никулина “Адъютанты Господа Бога”. Этот, вышедший в 1925 году сенсационный толстый роман на тему последних дней Романовых, изданный в ЗИФе, посвящен был в значительной своей части изображению жизни тогдашних хозяев России – митрополита Питирима, Распутина, Варнавы. Роман написан был по материалам, в нем было огромное количество действующих лиц. Несколько строк было отдано описанию секретаря митрополита Питирима, розового молодого человека Ивана Осипенко. Через этого Осипенко и был связан Питирим с Распутиным.
Книга вышла в 1925 году. Тотчас она поступила в “разработку”, в “проверку”. […] …Прошло более 10 лет – часть действующих лиц романа бежала заграницу, часть отдала душу Богу.
Но не все бежали заграницу и не все умерли.
Нашелся, в частности, секретарь митрополита Питирима – Иван Зиновьевич Осипенко. Он и не думал уезжать ни из Петрограда, ни из Ленинграда. Но будучи человеком и остроумным, и опытным, Осипенко решил, что прятаться надо в большом городе, в бывшей столице – там, где его меньше всего будут искать. Осипенко не менял имени, не менял документов – он, по его словам, не чувствовал себя “столпом самодержавия”. После революции он все время работал и без большой беды перенес гражданскую войну, “разруху”. Он работал и выбрал роль, заботясь о личной безопасности, старшего делопроизводителя Управления милиции города Ленинграда – ни много, ни мало.
Все следствия по делу царских чиновников, министров и монахов давно закончились, закончились и дела сотрудников Временного правительства. Осипенко все работал аккуратно и исполнительно в Ленинградской милиции.
Он уже задумывал обзаводиться новой семьей и присматривал себе невесту […] Таковые на примете были, должность у Ивана Зиновьевича была хорошая, надежная – и вдруг этот роман. […] “Адъютанты Господа Бога” читались если не нарасхват, то охотно.



Ю.П. Анненков. Портрет Льва Никулина. 1929 г.

Вскоре после выхода книги арестовали Ивана Зиновьевича, который давно уже не был розовым молодым человеком, а был поседевшим, серебряноволосым, только голос – высокий тенор, которым так славно когда-то выводил он на клиросе “Исайия, ликуй”, Иван Зиновьевич сохранил в полной мере. Запевая теперь с не меньшим воодушевлением “Мы, кузнецы, и труд наш молот” – Иван Зиновьевич смело “ковал грядущего ключи”.[…]
Верная служба митрополиту Питириму была приравнена к службе в царской охранке, и Иван Зиновьевич Осипенко получил срок. Пять лет концентрационных лагерей. Срок большой по тем временам – детству русских лагерей. […]
Иван Зиновьевич редко удостаивал соседей рассказами о Распутине и Питириме. Он застенчиво улыбался, шутил, переводил разговор на что-либо другое – следствие Иван Зиновьевич запомнил хорошо. Но на прямой вопрос: – А как тебя, Иван Зиновьевич, поймали? – поднял белесые брови – Иван Зиновьевич был “альбинос” – и высоким тенором ответил:
– Да всё этот подлец Никулин. “Адъютанты Господа Бога”. С этого романа все и началось…
Иван Зиновьевич Осипенко – действующее лицо исторического романа – действительное лицо. Страницы беллетристического произведения привели к возобновлению интереса к делам и людям давно минувших дней.
Для Осипенко роман “Адъютанты Господа Бога” оказался книгой-доносчицей. Право писателя на использование фактов жизни решительно оспаривалось Иваном Зиновьевичем Осипенко».

https://shalamov.ru/library/21/68.html
Лев же Вениаминович не унимался, не останавливался на достигнутом, продолжая творить в соответствии с линией партии, твердо, не уклоняясь и не глядя по сторонам.
Он был одним из авторов знаменитой книги о Канале имени Сталина, воспевавшей рабский труд заключенных.



Издательский коленкоровый переплет книги «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина. История строительства», вышедшей под редакцией М. Горького, Л.Л. Авербаха, С.Г. Фирина в московском Государственном издательстве «История фабрик и заводов» в 1934 г.

Вместе с братом Юрием Никулиным они написали сценарий вышедшего в 1938 г. художественного фильма «Честь» – о вредителях-троцкистах на железной дороге.



Живущие ныне потомки и родственники Льва Никулина всеми силами пытаются отрицать все эти позорные деяния писателя. Их, конечно, можно понять.
Только, что бы ни говорили, а людская память многое сохранила…
Среди собратьев-литераторов ходили эпиграммы:

Каин, где твой Авель?
Лёва, где твой Бабель?

Или:
Никулин Лев – стукач-надомник
Опять свой выпустил двухтомник
И это все читать должны
России верные сыны.

(«России верные сыны» – так назвал, почувствовав новый «патриотический» разворот власти, свой новый, вышедший в 1950-м, роман Лев Никулин, за который получил Сталинскую премию.)


А вот такое название носил роман Льва Никулина, изданный в 1928 году.

«Своим положением в советской литературе, – совершенно определенно пишет современный немецкий славист Вольфганг Казак, – Никулин обязан лишь своей административной деятельности в Союзе писателей и близости к органам НКВД».
Именно этот человек в начале 1960-х годов, используя свои никогда не прерывавшиеся связи с органами, и обратился к В.В. Шульгину за помощью.
По словам артиста Николая Коншина, Лев Никулин с Василием Витальевичем «долго беседовал – его интересовала история загадочного “Треста”. Затем он написал свою знаменитую “Мёртвую зыбь”, по которой сняли фильм “Операция Трест”. Но когда я Василию Витальевичу прочел книгу, он страшно возмутился и сказал: “Здесь же нет ни слова правды”. Потом он даже написал гневное письмо Никулину».

http://smolnarod.ru/politroom/nikolaj-konshin-shulgin-byl-dlya-menya-kak-rodnoj-dedushka/


Лев Никулин в последние годы жизни.

Подробнее о том же вспоминал писатель Д.А. Жуков. По его словам, Шульгин отправил сначала автору романа «большое письмо с описанием лиц, связанных с “Трестом”», а 23 апреля 1963 г. Лев Никулин навестил Василия Витальевича в доме творчества в Голицыно, где тот тогда находился.
Однако, получив нужные сведения, пишет далее Дмитрий Анатольевич, писатель, «по мнению Шульгина, воспользовался ими скверно. “Мертвая зыбь” – название хорошее. “Это волна, – писал он, – что еще волнуется и качает корабли, но это качка по инерции… Ложь, обман, провокация. Эти приемы когда-то принесли плоды, но они оказались ядовитыми ягодами. Они отравили прежде всего тех, кто их выращивал. Они разлагали государственный аппарат, превращая правительственных агентов в преступников”».
«По выходе “Мертвой зыби”, – читаем далее у Д.А. Жукова, – Шульгин написал Никулину “заметку” […]
Шульгин писал, что Никулин воспевает провокаторов.
“Главный из них – Феликс Дзержинский – ‘Золотое Сердце’. […]
Он создал, если верить автору ‘Мертвой зыби’, организацию ‘Трест’ путем провокации и, использовав ее, ликвидировал свое создание, подобно богу Хроносу, который пожирал своих детей, исполнивших поставленные им задания.
‘Les agents provocateurs’ хорошо известны французской юридической доктрине. Последняя считает их деятельность преступной, поскольку провокаторы заставляют своих жертв совершать преступления, которых они не совершили бы, предоставленные самим себе. […]
Вот что такое провокация. Она заводит самих провокаторов гораздо дальше, чем они сами того хотят.
Я сделал этот вывод для себя. Но Л.В. Никулин, через сорок лет после краха этой системы, возвеличивает ее в книге ‘Мертвая зыбь’. Нам явно не по дороге, и поэтому оказывать содействие этой акции в форме книги, пьесы или экранного воспроизведения мне невозможно”».




В это время у В.В. Шульгина, по свидетельству Д.А. Жукова, была возможность писать письма Л.Ф. Ильичеву, секретарю ЦК, председателю Идеологической комиссии.
В связи с готовившимся к съемкам фильмом по книге Льва Никулина в одном из писем Василий Витальевич ставил вопрос ребром: «Допустима ли правительственная провокация, как метод политической борьбы в государстве правовом, иначе сказать закономерном? Если провокация допустима, то это следовало бы как-нибудь выразить в Конституции. Если нет, то отрицательное отношение к провокации должно быть провозглашено в основных законах или в нарочитом декрете».
Партийный бонза не снизошел до ответа, но всё же дал устное указание: «Принять во внимание возражения Шульгина».
Роман «Мёртвая зыбь» вышел в 1965 году, премьера его экранизации – четырехсерийный «художественный исторический телефильм» «Операция “Трест”» – прошла 22 мая 1968 г. Романиста уже не было в живых: Лев Никулин скончался в Москве 9 марта 1967 г.




В состав фильма – вероятно, для большей убедительности – включены подлинные документальные кадры, в том числе и рассказ В.В. Шульгина, снятый для фильма «Перед судом истории». Однако само имя его в титрах не было упомянуто, видимо потому, что Василий Витальевич наотрез отказался иметь дело с фальсификаторами и пропагандистами.


В.В. Шульгин. Эпизод из фильма «Операция “Трест”».

Фильм был снят режиссером Сергеем Николаевичем Колосовым (1921–2012) по сценарию Александра Яковлевича Юровского (1921–2003) – кинодраматурга, профессора журналистики МГУ, автора первого в СССР учебника по телевизионной журналистике.
Его жена утверждает: «…В родстве с цареубийцей Яковом Юровским не состоял, хотя был полным тезкой сына мрачного чекиста – адмирала Александра Яковлевича Юровского».

http://berkovich-zametki.com/2005/Starina/Nomer6/Shergova1.htm


Александр Яковлевич Юровский. 1961 г.

Впрочем, это не является, строго говоря, доказательством отсутствия родства: семья Юровских была, как известно, весьма разветвленной.

Окончание следует.

АВТОРЫ СПЕЦИАЛЬНОГО НАЗНАЧЕНИЯ (4, окончание)




«Нужны книги, и книги достойного содержания, написанные достойными людьми».
Ю.В. АНДРОПОВ,
Председатель КГБ СССР.



Совершенно несомненно, что В.В. Шульгин чрезвычайно болезненно воспринимал свою причастность к трагедии Царской Семьи.
«С Царем и с Царицей, – говорил он, – моя жизнь будет связана до последних дней моих, хотя Они где-то в ином мiре, а я продолжаю жить – в этом. И эта связь не уменьшается с течением времени. Наоборот, она растет с каждым годом. И сейчас, в 1966 году, эта связанность как будто достигла своего предела. Каждый человек в бывшей России, если подумает о последнем русском Царе Николае II, непременно, припомнит и меня, Шульгина. И обратно. Если кто знакомится со мной, то неизбежно в его уме появится тень Монарха, Который вручил мне отречение от Престола 50 лет тому назад».
Он пытался объясниться, но выходило плохо, примерно так же, как у Понтия Пилата в изображении Михаила Булгакова. (Похоже, только что вышедший в журнале «Москва» роман «Мастер и Маргарита» был им уже прочитан...)
«Да, я принял отречение для того, чтобы Царя не убили, как Павла I, Петра III, Александра II-го… Но Николая II всё же убили! И потому, и потому я осужден. Мне не удалось спасти Царя, Царицу, Их Детей и Родственников. Не удалось! Точно я завернут в свиток из колючей проволоки, которая ранит меня при каждом к ней прикосновении».
Были, конечно, не только слова, но и дела.
«…Однажды, 17 июля 1971 года, – вспоминал близкий В.В. Шульгину в последние годы Николай Коншин, – он сказал, что хочет отправить телеграмму…
Беру ручку, он диктует:
– Москва. КГБ СССР. Андропову. Прошу Вашего разрешения отслужить поминальный молебен о невинно убиенном Императоре Николае II. Подпись – В. Шульгин. Сходи на почту и отправь.
Я иду на почту, отдаю текст, вижу как вытягивается лицо у телеграфистки, получаю квитанцию и возвращаюсь. Только захожу, а он мне говорит:
– Иди быстро домой.
Домой я, конечно, не пошел, а сел во дворе на лавочке и наблюдаю. Минут через 20 подъезжает машина, из нее выходят люди в штатском и идут к Шульгину. Их не было целый час. Потом быстро вышли и уехали. Я сразу же к Василию Витальевичу.
– Ну, как? – спрашиваю.
– Они интересовались почему я не могу просто спокойно пригласить священника и тихо отслужить молебен, зачем такие телеграммы начальству слать, зачем вы так, а может вам, что-то нужно?…
То есть молебен отслужить ему разрешили, но телеграмма до Андропова не дошла».

http://smolnarod.ru/politroom/nikolaj-konshin-shulgin-byl-dlya-menya-kak-rodnoj-dedushka/


Василий Витальевич Шульгин после 1917 г. так и не принял никакого гражданства: ни иностранного, ни советского, оставаясь фактически подданным Российской Империи, к разрушению которой он приложил руку…

Мы крайне далеки от мысли делать из этого человека с не самой безупречной биографией, да еще и увлекавшегося неправославной мистикой – героя. Наша задача гораздо проще: показать на его примере как, манипулируя известной исторической фигурой, захвативший власть над Россией режим пытался, используя «авторов спецназначения», опошлить всё, так или иначе связанное с Царственными Мучениками, фальсифицировать прошлое Исторической России.
Одним из последних такого рода собеседников Шульгина был Николай Николаевич Яковлев (1927–1996), американист, доктор исторических наук.
Выпускник элитарного Института международных отношений, сын маршала артиллерии, в 1952 г. он вместе с отцом был арестован. После смерти Сталина оба были выпущены и Н.Н. Яковлев смог вернуться к исследовательской работе, продвинувшись по карьерной лестнице, однако продолжал оставаться «невыездным», пока в 1970-х, после личной беседы с Ю.В. Андроповым в его кабинете на Лубянке, не был завербован.
О том, как всё это происходило, он рассказал сам: в послесловии к третьему дополненному изданию своей книги «1 августа 1914», вышедшей в 1993 г. в издательстве «Москвитянин».
Рекомендовал его старый друг семьи Д.Ф. Устинов (1908–1984), в то время секретарь ЦК КПСС. По словам Н.Н. Яковлева он «просил не забывать “Юру” и помогать ему».
«Обижать хороших людей и к тому же теперь вождя, – обосновывает свои хождения в высокий кабинет Николай Николаевич – как-то не хотелось, и я стал время от времени захаживать на Лубянку, вести ученые беседы», «порой по собственной инициативе вручал ему своего рода памятные записки».
Во время этих посиделок Юрий Владимiрович, по словам Н.Н. Яковлева, убеждал его, что в таком сотрудничестве нет-де ничего зазорного, напоминая, что в прежние времена «среди заслуженных рыцарей политического сыска» числились, мол, и Тургенев, и Белинский, и Достоевский. «Как я понял Андропова, эта троица не покладая рук пыталась содействовать стабилизации политического положения в тогдашней России».
Однако и среди этого расклада всё равно вылезала «швайка» (как говорится, собирали комбайн, а на выходе всё одно выходил Т-34). Как бы то ни было, а Федор Михайлович был им не свой, а потому Яковлев, чувствуя глубинные настроения своего патрона, заключал: «О Федоре Достоевском помолчу, стоит ли углубляться в извивы души не совсем здорового человека».
Все эти исторические экскурсы подводили к главному – тому, ради чего затевалось это действо.
«Председатель, – описывал одну из встреч Николай Николаевич, – посверкивая очками, в ослепительно-белоснежной рубашке, щёгольских подтяжках много и со смаком говорил об идеологии. Он настаивал, что нужно остановить сползание к анархии в делах духовных, ибо за ним неизбежны раздоры в делах государственных. Причём делать это должны конкретные люди, а не путём публикации анонимных редакционных статей. Им не верят. Нужны книги, и книги достойного содержания, написанные достойными людьми».



Николай Николаевич Яковлев.

Информацию доктору наук поставлял генерал Ф.Д. Бобков, по словам Яковлева, «корректнейший генерал-чекист». Часть ее, таким образом, уже была фальсифицирована, но кое-что оставалась и на долю самого профессора.
Наиболее известными книгами Яковлева, изготовленными по заказу его высоких покровителей, были «1 августа 1914» и «ЦРУ против СССР», неоднократно выходившие массовыми тиражами и оставившие, увы, неизгладимый след в мозгах многих наших соотечественников. Одним из главных врагов в них был выведен А.И. Солженицын, которого автор называет «верным слугой ЦРУ».
Андропов делал пассы, обволакивал, убаюкивая совесть, укрепляя профессора в вере в правоту дела, в исцеляющую силу, пусть и неважно выглядящей, болезненной операции, но всё ради пользы самого же больного.
Диссиденты, говорил Председатель, не «злодеи сами по себе», однако «в обстановке противостояния в мiре они содействуют нашим недоброжелателям, открывая двери для вмешательства Запада во внутренние проблемы нашей страны».
«То была постоянная тема наших бесед, – вспоминал Яковлев, – очень оживившихся в связи с выступлениями Солженицына, особенно с появлением “Августа Четырнадцатого”».
Потихоньку речь зашла и о «пациентах», а также о предлагаемых методах «лечения». Был поставлен и диагноз: «истерия недоучек», возникшая после публикации солженицынской книги. И вот «мы с Ф.Д. Бобковым решили подкинуть полузнайкам материал для размышлений».
Для этого, по словам Яковлева, «идеально подошла» книга американской писательницы и историка, дочери президента Американского еврейского конгресса Барбары Такман (1912–1989) «Августовские пушки» (1962), срочно переведенная и изданная в 1972 г. в издательстве «Молодая гвардия» с предисловием историка, укрывшегося, правда, за псевдонимом «О. Касимов».
«Андропов, прочитав увлекательную книгу Такман, радовался как дитя, разве не пускал ртом пузыри».
А вскоре предисловие разрослось в книгу «1 августа 1914», напечатанную в 1974 г. в той же «Молодой гвардии» 200-тысячным тиражом. «Перед подписанием ее в печать рукопись одобрил тогдашний шеф пропаганды А.Н.Яковлев».
Таким образом, появлению этой книги мы всецело обязаны духовному отцу перестройки товарищу Андропову и ее «архитектору», а в описываемое время заведующему отделом пропаганды ЦК КПСС Александру Николаевичу Яковлеву (1923–2005).
С этой-то книгой (самим своим названием как бы противостоявшей известному произведению Солженицына «Август Четырнадцатого») и успел незадолго до кончины познакомиться В.В. Шульгин.
Среди прочего в ней рассказывалось и о масонском заговоре, что советскому читателю было тогда еще в новинку. Несмотря на солидный тираж, она немедленно исчезла с прилавков магазинов, для прочтения ее передавали из рук вруки, судачили о «проколе» вездесущей цензуры, что вроде бы «подтверждалось» острой критикой со стороны таких одиозных фигур, как академик Исаак Израилевич Минц или доктор исторических наук Арон Яковлевич Аврех. Знает, говорили, кошка, чье мясо съела. Но, как оказалось, весьма трудным делом было обнаружить черную кошку в тёмной комнате, особенно если ее там не было. В то время она обитала уже не в банальных комнатах, а в высоких кабинетах…
Беседа Н.Н. Яковлева с В.В. Шульгиным состоялась в июне 1974-го на квартире последнего во Владимiре.
Н.Н. Лисовой, вспоминая состоявшийся 25 января 1976 г. последний свой разговор с Василием Витальевичем, за три недели до его смерти, свидетельствует: говорили о книге Н.Н. Яковлева «1 августа 1914», зачитывали некоторые ее фрагменты, обсуждали.
– Чем больше я о ней думаю, – сказал об описанной в яковлевской книге революции Шульгин, сам, как известно, старый думец и очевидец тех событий, – тем меньше понимаю…



Издательская обложка первого издания книги Н.Н. Яковлева «1 августа 1914». М. «Молодая гвардия». 1974.

Василий Витальевич Шульгин скончался в 11-м часу утра в воскресенье 15 февраля 1976 г., на Сретенье, на 99-м году жизни.
«Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему с мiром…»
Отпевали его в кладбищенской церкви рядом с Владимiрской тюрьмой, в которой Шульгин отсидел 12 лет. На похороны приехало человек двенадцать. Из стоящего поодаль газика за происходящим наблюдали местные чекисты.



Похороны В.В. Шульгина на кладбище в Байгушах. 17 февраля 1976 г.

Ненадолго пережил В.В. Шульгина один из его особых собеседников – Марк Константинович Касвинов, скончавшийся, согласно сведениям «Российской еврейской энциклопедии», в 1977 году.
В последнее время появились публикации с ошибочной датой смерти Касвинова: «30 января 1974 г.», что привело к забавным накладкам, поскольку она никак не соответствовала времени общения с В.В. Шульгиным, зафиксированному в книге М.К. Касвинова «Двадцать три ступени вниз»: «автор встречался с ним трижды с августа 1973 по август 1975 года во Владимiре». (В публикации вдовы М.К. Касвинова упоминается о трех встречах: в 1972, 1974 и 1975 годах. «Источник». 1998. № 4. С. 54-56).
Получалось, что последние встречи выходили за рамки земной жизни одного из собеседников – сюжет достойный Гоголя или Булгакова!




Это разноголосица с датой смерти породила даже публикацию под весьма характерным заголовком «Непонятки со смертью Касвинова (1974/1977)»:
https://krasnaia-gotika.livejournal.com/1035121.html
Биографическая справка в интернет-энциклопедии «Традиция» позволила нам установить источник путаницы. Им оказалась книга Л.А. Лыковой:
http://traditio-ru.org/wiki/Марк_Константинович_Касвинов
О Марке Касвинове Людмила Анатольевна пишет: «умер 30 января 1974 г. от инфаркта» (Лыкова-2007, с. 35).
Доверчивость со стороны интернет-ресурса вполне понятная. Ведь автор не только историк, доктор наук; к ней, наконец, частично попал архив самого Марка Константиновича.
Однако тут мы, скорее всего, имеем дело с ошибкой. К сожалению, в работах Людмилы Анатольевны их немало.
Мы уже писали, например, о том, как она объединила в единое целое князя Николая Владимiровича Орлова и профессионального русского военного контрразведчика Владимiра Григорьевича Орлова (Лыкова-2007, с. 15). Камер-юнгферу Государыни Магадалену Францевну Занотти она устойчиво именует Зинотти (не иначе как от слова «Зина»), Калерию легко переименовывает в «Карелию» (Лыкова-2007, с. 37), Резанову (жену Касвинова) – в «Рязанову» (Лыкова-2007, с. 35). Как слышим – так и пишем.





Завершить наш рассказ мне хотелось бы словами нашей соотечественницы эмигрантки Н.Н. Берберовой (1901–1993), автора документальных исследований и мемуаров. В послесловии к своей известной книге о русском масонстве «Люди и ложи» (1986) Нине Николаевне удалось удивительно тонко почувствовать особенности методики, которую применяют описанные нами «авторы спецназначения», точно выцепив и объединив пресловутых Касвинова и Яковлева:
«Прежде чем говорить о советских историках, необходимо сказать несколько слов о двух авторах, которых в просторечье называют “историческими романистами”. Они – поставщики “легкого чтения”, и часто не без таланта рассказывают увлекательные истории из прошлого, с диалогами и бутафорией, когда герои их то “задумываются, почесывая затылок”, то “многозначительно покашливают”, то шепчут что-то любимой женщине, так что никто не слышит, кроме нее самой.
К историкам эти авторы отношения не имеют, но читатели читают их с увлечением.
Роман М. Касвинова “23 ступени вниз” о Николае II написан именно в таком стиле: когда Царь принимает Столыпина по серьезному государственному делу у себя в кабинете, то горит камин, собеседники сидят в уютных креслах, а Царица в углу штопает Царю носки.
Роман Н. Яковлева “1 августа 1914 года” несколько более реален. В нем мы даже находим кое-что о масонстве: автор встречал министра Временного правительства Н.В. Некрасова (имеется пример прямой речи героя); автор дает нам понять, что имеется также документ, а может быть и не один, с которым он ознакомился. Но вместо любопытства, читатель начинает смутно чувствовать медленный прилив скуки: в тот момент, когда Н. Яковлев на страницах романа заставил своего героя заговорить, оказалось, что это вовсе не Некрасов, а только сам Яковлев.
В писаниях этих романистов-фельетонистов трудно отличить фантазию от истины, и читатель иногда бывает не совсем уверен: действительно ли Царица не штопала Царю носки, а Некрасов не говорил Яковлеву о каких-то своих записках, мемуарах и документах, не то где-то зарытых, не то им замурованных. Читателю предложен кусок прошлого, и он не прочь узнать о нем побольше, даже если оно слегка искажено и приукрашено.
Хуже, когда поставлены кавычки и начинается цитата, которая нигде не кончается, так как автор забыл кавычки закрыть. “Некрасов рассказывал мне тогда много интересного”, – пишет Яковлев, но не говорит, когда он это записал: тогда же? или через двадцать лет? или он пишет по памяти? И можно ли в этом случае ставить кавычки? Было ли то, что началось кавычками, взято из зарытого материала, или что-то другое?
Фамилии близких друзей Некрасова и его братьев по масонской ложе полны ошибок, которые Некрасов сделать не мог: вместо Колюбакина – Колюбякин, вместо Григорович-Барский – Григорович-Борский. (Как хотите, а совсем как у архивиста госпожи Лыковой! – С.Ф.)
Изредка Яковлев поясняет: “слово неясно в документе”. В каком документе? И почему этот документ не описан?
Разговор Яковлева с Шульгиным никакого интереса не представляет: Шульгин никогда не был масоном, а Яковлев – историком».

К ПОНИМАНИЮ ЛИЧНОСТИ «LE PRINCE DE L`OMBRE» (69)




Экземпляр Роберта Вильтона


Существовали и другие копии следственного дела, многие из которых сохранились до сих пор. Их количество и состав всегда вызывали интерес исследователей.
«Соколов, – пишет в каталоге аукциона Сотбис 1990 г. эксперт Джон Стюарт (с. 64), – сделал четыре или пять копий досье. Одно из них он сделал для собственных нужд, другое для Колчака, а третье для Вильтона».
Изготовленная Н.А. Соколовым – для гарантии сохранности дела – одна из его копий действительно была вручена в Харбине в марте 1920 г. корреспонденту лондонской газеты «Times» Роберту Вильтону (1868–1925).
Вот что об этом можно прочитать в разных изводах книги последнего.
Английское (1920 г.): «…Я взял одну из копий дела, отдавая себе отчет в том, что при определенных обстоятельствах, я могу по своему усмотрению использовать ее целиком или частично».
Французское (1921 г.): «…На меня выпала миссия помочь ему [Н.А. Соколову] во время его путешествия, взяв с собой копию дела…»
Русское (1923 г.): «…Я взял на себя помогать ему во время его поездки и охранять один экземпляр дела».
Русское (2005 г.): «С согласия и одобрения этих троих русских людей [генералов М.К. Дитерихса и Н.А. Лохвицкого, а также следователя Н.А. Соколова] […] автор взял на хранение эти важные акты с правом воспользоваться ими полностью или частью, когда обстоятельство и время этого потребуют в интересах самого дела».



Фото Роберта Вильтона из его английской книги «Русская агония», изданной в 1918 г. в Лондоне.

Именно с этой копией весной 1920 г. (по-видимому, в конце марта) журналист и отбыл из Китая в Европу. Побыв какое-то время в Лондоне, вскоре он приехал в Париж, где продолжил свое общение со следователем.
Встречавшийся с ним в ту пору граф Петр Васильевич Гендриков (1883–1942), последний Орловский губернатор и брат фрейлины Императрицы Александры Феодоровны Анастасии Васильевны Гендриковой, убитой большевиками в Перми, вспоминал: «Последние сведения [о сестре] мне сообщил г. Вильтон (ныне покойный), корреспондент газеты “Times”, с которым я был близко знаком и который лично присутствовал на похоронах моей сестры в Перми. У г. Вильтона на руках, вообще был очень большой материал, т.к. он был командирован своей газетой в Сибирь для выяснения судьбы Царской Семьи» («Двуглавый Орел». Париж. 1929. № 30).



Граф Петр Васильевич Гендриков с супругой.

Будучи в Париже, на основе находившихся в его распоряжении материалов дела, он и написал свою известную книгу «The Last Days of the Romanovs» («Последние дни Романовых») – первую книгу, рассказывающую о цареубийстве и его расследовании.
Резоны создания книги он изложил сам (цитируем издание 2005 г, подготовленное по русской авторской машинописи Вильтона): « Условия настоящего времени таковы, что автор чувствует себя обязанным раскрыть перед союзниками и Россией всю правду и опровергнуть ложь и обманы, распространяемые враждебными влияниями в интересах большевизма.
Автор полагает, что настало время, и он считает своим долгом осветить полным светом правды всю трагическую и ужасную историю возмутительного для совести человека убийства Царя Николая II, Его Жены и Его несчастных ни в чем не повинных Детей».
Первыми появились англоязычные издания: лондонское, а вслед за ним и нью-йоркское.
Wilton R. «The Last Days of the Romanovs». London. Thornton Butterwith. 1920.





Американское издание отличалось от английского: оно включало материалы из личного архива Георгия Густавовича Тельберга (1881–1954), министра юстиции Сибирского правительства адмирала А.В. Колчака.
Потому на обложке нью-йоркской книжки значилось два автора:
George Gustav Telberg, Robert Wilton «The Last Days of the Romanovs». New York. George H. Doran company. 1920.

https://archive.org/details/lastdaysofromano00telb




В следующем году в Париже вышел французский перевод:
Robert Wilton «Les derniers jours des Romanof. Le complot germano-bolchéviste raconté par les documents», illustré de plusieurs photographies inédites, aux éditions G. Crès et cie. Paris. 1921.

http://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k1413817c/f1.image.r=les%20dernier%20jours%20des%20romanov




Последним увидел свет русский перевод:
Роберт Вильтон «Последние дни Романовых». Перевод с английского кн. А.М. Волконского. Берлин. Издание книжного магазина «Град Китеж»». 1923.

http://rus-sky.com/history/library/wilton/




Восемьдесят с лишним лет спустя появилось еще одно русское издание, особенностью которого было то, что это не был новый русский перевод, а первое издание обнаруженной авторизованной русской машинописи самого Роберта Вильтона, в совершенстве владевшего этим языком:
Роберт Вильтон «Злодеяние над Царской Семьей, совершенное большевиками и немцами». Публикация Ш. Чиковани. Тип BARNEOUD. Франция. 2005.





Роберт Вильтон скончался сразу же вслед за Н.А. Соколовым: 18 или 19 января 1925 г. в Париже.
В настоящее время есть возможность проследить путь вильтоновской копии во всех подробностях. Прежде всего, благодаря появившимся исследованиям: книге «The File of Tsar» (1976) английских журналистов Энтони Саммерса и Тома Мангольда, сборника документов «Гибель Царской Семьи» (1987) Н.Г. Росса и статей историка А.И. Плигузова (1993, 1996). Сюда же можно отнести исследование «The Fate of the Romanovs» (2003) американцев Грега Кинга и Пенни Уилсон.
Многие детали этой истории были уточнены в весьма ценной интернет-публикации:

https://ru-history.livejournal.com/3867482.html
(Что касается перечисленных иностранных изданий, то во всех случаях следует опираться на оригиналы, а не на переводы, как правило, сильно искаженные и неполные, с большими, часто никак не оговоренными, пропусками.)


Издательская обложка первого издания книги: Greg King, Penny Wilson «The Fate of the Romanovs». John Wiley & Sons Inc. Hoboken, New Jersey United States. 2003.

Итак, принадлежавшая Роберту Вильтону копия дела хранилась у его вдовы Люси (ум. 1961) вплоть до 1937 г., когда она, наконец, решила ее продать, воспользовавшись посредничеством аукционного дома Сотбис.
Документы ушли с молотка 15 июня 1937 г. («The Times». 22.5.1937) за 100 фунтов стерлингов, став собственностью лондонского антикварного дома Maggs Brothers Ltd. («The Times». 16.6.1937) – одного из крупнейших и старейших (основанных в 1853 г.) центров антикварной книжной торговли в мiре.
«Мы жили в Лондоне, но решили найти копию Вильтона, – так описывают начало своих поисков Саммерс и Мангольд. – Сначала мы направились в Париж, где он умер. Дом, в котором он проживал в последние годы, был единственным зданием, не сохранившимся на этой улице. Мы разыскали старую домовладелицу Вильтона, но она ничем не смогла нам помочь.
Затем мы дали объявление в личной колонке газеты, в которой он работал, обращаясь к его родственникам с просьбой отозваться. Некоторые из них нам ответили, и рассказали нам, что вдова Вильтона продала материалы на аукционе Сотбис в 1937 году.
В Сотбис горячо взялись нам помочь и посоветовали для того, чтобы найти покупателя, поднять старые отчеты в Британском музее. Мы так и сделали и обнаружили, что документы были проданы Maggs Brothers of Mayfair, торгующим редкими книгами и рукописями; но, несмотря на то, что с момента исчезновения Романовых прошло полвека, Maggs Brothers не сказали нам, кто купил у них бумаги.
Единственное, на что они согласились, – это написать покупателю от нашего имени письмо и получить разрешение на передачу нам информации. Оказалось, что их клиент умер, но его вдова, госпожа Дюшнес, была еще жива».
Нью-йоркский книготорговец Филип К. Дюшнес / Philip C. Duschnes (1897–4.7.1970), занимавшийся своим бизнесом с 1931 г., помогал формировать университетские библиотеки и частные собрания.
После смерти мужа его вдова Фанни Дюшнес, продолжавшая дело супруга, рассказала журналистам о дальнейшей судьбе интересовавших их документов: «Она сказала нам, что ее покойный муж продал бумаги за сумму с четырьмя нулями Байярду Килгору (Bayard Kilgour), бывшему председателю телефонной компании в Цинциннати (Cincinnati Bell Teleohone Company)».



Байярд Ливингстон Килгур-Младший / Bayard Livingston Kilgour Junior родился 27 февраля 1904 г. в Цинциннати (штат Огайо). Скончался там же 21 июля 1984 г. в возрасте 80 лет.

Весьма примечательна личность этого нового владельца принадлежавшей Роберту Вильтону копии дела о цареубийстве, сведения о котором можно почерпнуть в статьях отечественного исследователя А.И. Плигузова (1956–2011), в начале 1990-х уехавшего в США, где он занимался разбором и описанием русскоязычных собраний в американских архивах.
В первой из них, опубликованной в журнале «Отечественные архивы» (1993. № 6), читаем:
Байярд Килгур закончил свою учебу в Гарварде в 1927 г., однако еще «в 1926 г., а затем дважды в более позднее время, Килгур посетил Россию, и потому многие до сих пор считают, что коллекция Килгура была собрана непосредственно в России. На самом деле недостаточно искушенный в русских делах Килгур пытался покупать книги в Москве в 1926 г. и даже приобрел там экземпляр Острожской библии Ивана Федорова, однако был задержан советскими таможенниками и более уже не испытывал судьбу, а покупал славянские материалы у нью-йоркских книгопродавцев Симеона Болана и Исаака Перлстайна, которые добывали свой товар через магазины “Международной книги”, куда тот нередко попадал прямо из НКВД. Речь идет о библиотеках, конфискованных у частных лиц, как, например, библиотека Николая II или библиотека В.Г. Дружинина».

http://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/Russ/XVI/1560-1580/Letopisec_1571_1619/text.htm


Могила Байярда Килгура на кладбище Spring Grove Cemetery в Цинциннати.

Во второй статье «Большевики и бизнес. Российская книжная торговля после революции», вышедшей в «Информационном бюллетене Библиотеки Конгресса» в Вашингтоне в 1996 г. и написанной А.И. Плигузовым в соавторстве с доктором русской истории Эбби Смитом, говорится о том, что, остро нуждаясь в твердой валюте для строительства производственной базы, советское правительство бросало в дело всё, что можно было продать, в том числе картины старых мастеров, ценный исторические документы и книги.
С этой целью большевиками сразу же была отменена собственность на особо ценные документы, происходила конфискация частных коллекций, библиотек и магазинов; изымали всё представлявшее ценность из церквей, монастырей и даже некоторых городских и областных архивов.
Затем, используя эту базу, были созданы «Международная книга» и «Антиквар», хотя и называвшиеся «фирмами», однако на самом деле являвшиеся отделами ОГПУ.
Рукописи и книги было реализовывать гораздо труднее. Однако и на них нашлись покупатели. Наиболее дальновидные западные дилеры прекрасно использовали эту возможность. Одни из них был Израиль Перлстайн / Israel Perlstein (1897–1975) [в статье А.И. Плигузова 1993 г. ошибочно названный Исааком. – С.Ф.], польский еврей, владелец книжного магазина в Нью-Йорке, услышав новости о продаже из подвалов Зимнего Дворца, без лишних слов, сел на пароход, отправившись в 1926 г. в Россию.
[Можно себе представить, что тогда находилось в подвалах Зимнего! В свое время автору этих строк пришлось увидеть небольшую частичку того, что примерно в то же время находилось в подвалах одного из располагавшихся по соседству Великокняжеских дворцов, сохранившееся до сих пор у потомка работавшего там истопником. По указанию новых хозяев, он топил печи высокохудожественными рамами, вынимая из них, уже по своей инициативе, фотографии и потихоньку носил их к себе домой. – С.Ф.]
В Ленинграде Перлстайн приобрел личную библиотеку Императора Николая II и, вернувшись в Америку, тут же предложил ее библиотекарю Конгресса США Герберту Путнаму, на что тот сразу же согласился. Там она и находится до сих пор:

http://lccn.loc.gov/mm83076175
Именно этот Израиль Перлстайн, говорится в статье 1996 г., и был одним из поставщиков книг и документов для личного собрания Байярда Килгура, включавшее, кстати говоря, первые изданий русской литературы, начиная от Ломоносова и вплоть до Блока, в том числе единственный полный комплект первых изданий Пушкина из хранящихся в любой библиотеке за пределами России.
http://www.loc.gov/loc/lcib/9605/bolshevik.html
Другим поставщиком книг для Килгура, был конкурент Перлстайна, также разжиревший на даровом импорте книг из пореволюционной России, его соплеменник и соотечественник Семен Иоахимович Болан / Simeon Joachimovich Bolan, с помощью которого были сформированы славянские коллекции многих американских исследовательских центров. Книги у Семёна Болана покупала Нью-Йоркская публичная библиотека, Библиотека Конгресса, а также библиотеки Гарвардского, Колумбийского и Йельского университетов.
http://connection.ebscohost.com/c/articles/25430661/cultural-record-keepers


Надпись на могиле Байярда Килгура.

Этого самого Килгура незадолго до его смерти и разыскали Энтони Саммерс и Том Мангольд: «Мы нашли его больным, не встающим с постели в Калифорнии, и он сказал, что пожертвовал документы Хоутонской библиотеке в Гарвардском университете. Мы написали в эту библиотеку и, наконец, получили ответ, который был нам нужен: “Вы совершенно правы, предположив, что материалы находятся у нас”. В библиотеке мы и нашли материалы Соколова».
Историк Андрей Иванович Плигузов, в 1990-1993 г. работавший в Гарвардском университете, где описывал русское собрание, в статье 1993 г. пишет:
«Хоутонская библиотека была основана на деньги Артура Хоутона, выпускника Гарвардского университета 1929 г. Официальное открытие библиотеки состоялось 28 февраля 1942 г. В ней было сосредоточено около 250 тыс. книг, а в 1948 г. в Хоутоне образован особый отдел рукописных материалов.
Основная часть собрания славянских рукописей в Хоутоне восходит к личной коллекции гарвардского выпускника Байярда Л. Килгура […]
Коллекция Килгура была передана Хоутонской библиотеке в несколько приемов между 1952 и 1956 гг., сам Килгур умер в 1984 г.»
Что касается вильтоновской копии, то она попала в библиотеку в другое время.
По словам Роджера Стоддарда, хранителя редких книг Гарвардской библиотеки, а также главного хранителя Хоутонской библиотеки, дело по цареубийству было приобретено Килгуром на аукционе в 1964 г. и передано в дар два года спустя – в 1966-м.



Хоутонская библиотека Гарвардского университета (Массачусетс).
Сайт библиотеки:

http://hcl.harvard.edu/libraries/houghton

Работавший одновременно с экземпляром генерала М.К. Дитерихса (хранящимся в Свято-Троицком монастыре в Джорданвилле) и Р. Вильтона (находящимся в Хоутонской библиотеке) историк Н.Г. Росс пишет:
«Экземпляр Вильтона разбит на семь томов, документы подшиты в папки со следующим типографским заголовком: “ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ СЛЕДСТВИЕ, произведенное Судебным Следователем по особо важным делам Н.А. СОКОЛОВЫМ по делу…”



Обложка одной из папок вильтоновской копии дела. Хоутонская библиотека Гарвардского университета. Приведена в книге П.Н. Пагануцци.

Все тексты скреплены собственноручной подписью Соколова и покрывают период от 30 июля 1918 года по 21 февраля 1920 года. По своему внешнему виду экземпляр Вильтона – первая копия на пишущей машинке через копировальную бумагу. Шрифты документов – разные. Есть и оригиналы.
На страницах дела вклеены многочисленные фотографии, несколько планов и схем.



Иллюстрация из французского издания книги Роберта Вильтона: «Красная инквизиция. Комната еврейских комиссаров в Перми, украшенная еврейскими надписями, приветствующими Третий Интернационал, и портретами Ленина, Троцкого, Карла Маркса и Свердлова. (Фото сделано после убийства Романовых.) В столе на сцене находилось всё снаряжение для средневековых пыток».
Оригинал снимка, с которого он воспроизводился, находится в копии дела, принадлежавшего Роберту Вильтону:

http://statearchive.ru/assets/images/docs/385/

В коробках дела немало негативов включенных в протоколы фотографий.
Как правило, текст Вильтона лучшего качества, чем текст Дитерихса, но в нем не хватает одного тома (находящегося, видимо, настоящими пятым и шестым томом)» (Росс-1987, с. 23-24).



Шая Голощекин. Из вильтоновской копии дела. Хоутонская библиотека Гарвардского университета. Приведена в книге П.Н. Пагануцци.

Далее Николай Георгиевич дает более подробное описание бумаг из этого собрания: «Экземпляр дела Роберта Вильтона хранится в Хоутонской библиотеке Гарвардского университета под следующим наименование: Houghton Library. Ms. Russian 35. Kilgour Collection. Files of Documents in the Sokolov Investigation of the Assassination of the Rusian Royal Family.
Дело разбито на семь коробок, в каждой из которых хранится по одной папке, иногда сопровождаемой не вшитыми в нее документами, письмам, фотографиями, схемами… Страницы в папках не всегда пронумерованы. В каждой коробке – список (с неточностями) содержащихся в папке материалов.



«Штаб Уральской большевицкой армии. Члены Екатеринбургского совдепа и ЧК». Номерами на снимке обозначены: член высшей военной инспекции, командующий Северо-Урало-Сибирского фронта Рейнгольд Иосифович Берзин (№ 6) и Шая Исаакович Голощекин (№ 10). Фото из вильтоновской копии дела. Хоутонская библиотека Гарвардского университета. Приведена в книге П.Н. Пагануцци.


В папке № 1 содержатся материалы следствия до поручения дела Соколову. Последний документ (Сергеева) – 25 января 1919 г.
В папке № 2 документы от предписания Соколову начать следствие (7 февраля) до проса Швейкиной (26 февраля). Она также содержит материалы Сергеева после 25 января.
В папке № 3 документы от протокола 15 марта до описания дома Ипатьева Соколовым (15-25 апреля).
В папке № 4 материалы от протокола 19-22 апреля и расследования Кирсты в Перми, присланного 9 апреля, до протокола 16 июня.
В папке № 5 протоколы от 23 мая и 10 июня до 7 июля.
В папке № 6 материалы от показаний Голицына 2 октября до документа 22 октября.
В папке № 7 первый документ – от 5 ноября, последний – допрос Капниста, от 21 февраля 1920 года» (Росс-1987, с. 572).
Каталог этой коллекции см.:

http://nrs.harvard.edu/urn-3:FHCL.Hough:hou01456


Титульный лист и оборот титула номерного экземпляра книги: «Гибель Царской семьи. Материалы следствия по делу об убийстве Царской семьи (Август 1918 – февраль 1920)». Составитель Николай Росс. «Посев». Франкфурт-на-Майне. 1987.


Копия Роберта Вильтона послужила основой публикации известного сборника Н.Г. Росса 1987 г. «Гибель Царской Семьи», включающего 277 документов следствия.
Еще до него документами этой копии воспользовался при написании своей известной книги «Правда об убийстве Царской Семьи» (1981) профессор П.Н. Пагануцци (1910–1991), участник Белой борьбы, монархист.
Павел Николаевич был одним из первых русских исследователей, кто получил доступ к этому делу.



Титульный лист первого издания книги П.П. Пагануцци «Правда об убийстве Царской Семьи. Историко-критический очерк». Свято-Троицкий монастырь. Джорданвилль. 1981.

Марина Антоновна Деникина (1919–2005), дочь белого генерала, более известная под литературным псевдонимом Марина Грей, собираясь писать книгу о цареубийстве, о существовании копии дела в Хоутонской библиотеке узнала из книги англичан Саммерса и Мангольда; написала им, вскоре получив от них микрофильмированную копию документов.
На основе их она и выпустила свою книгу «Enquête sur le massacre des Romanov» («Расследование убийства Романовых»), вышедшую в Париже в издательстве Perrin двумя изданиями (в 1987-м и 1994-м):

https://archive.org/details/enqutesurlemas00grey
В ней, видимо, не без влияния англичан, она продвигала версию «чудесного спасения», которую впоследствии публично отвергла.


Марина Грей (Марина Антоновна Деникина).

В интервью журналистам «Огонька», которое она дала в 2004 г., незадолго до смерти, Марина Антоновна рассказала: «Я только что передала послу России во Франции господину Авдееву три коробки микрофильмов, которые получила из Гарвардского университета. Это полное дело судьи Соколова, он был вместе с Колчаком в Екатеринбурге, вел следствие. А значит, там и фотографии, допросы, все подписанное его рукой. Всё следствие о гибели Романовых».
В своей книге Л.А. Лыкова сообщает еще об одной копии вильтоновского экземпляра дела, поступившей в отечественный архив. Ее привезли из своей зарубежной поездки 1995 г. тогдашний директор ГАРФа С.В. Мироненко и следователь В.Н. Соловьев.
В Мюнхене копию томов из Хоутонской библиотеки им передал кинопродюсер Ф.М. Реми, снимавший фильм об обстоятельствах гибели Царской Семьи (Лыкова-2007, с. 214-215)
.
Сканы этих дел с микрофильмов, изготовленных Гарвардской университетской библиотекой (без обозначения, от кого они получены), ныне доступны
– июль 1918 г. – январь 1919 г. (ГАРФ. Ф. 1837. Оп. 2. Д. 3):
http://statearchive.ru/assets/images/docs/r19/
– январь – март 1919 г. (ГАРФ. Ф. 1837. Оп. 2. Д. 4):
http://statearchive.ru/assets/images/docs/292/
– март-апрель 1919 г. (ГАРФ. Ф. 1837. Оп. 2. Д. 7):
http://statearchive.ru/assets/images/docs/385/
– апрель-июнь 1919 г. (ГАРФ. Ф. 1837. Оп. 2. Д. 8):
http://statearchive.ru/assets/images/docs/r20/
– август 1919 г. – февраль 1920 г. (ГАРФ. Ф. 1837. Оп. 2. Д. 10):
http://statearchive.ru/assets/images/docs/r21/


Продолжение следует.

УБИЙСТВО «ВЕЛИКОЙ ЦЕРКВИ»




Тут ни убавить,
Ни прибавить, –
Так это было на земле…

Александр ТВАРДОВСКИЙ.


3 ноября 1941 г. в Киеве была уничтожена одна из самых больших Святынь Древней Руси – собор Успения Пресвятой Богородицы Киево-Печерской Лавры, или, как ее еще называли, «Великая Церковь».
В СССР, начиная со времени изгнания немцев с Украины, существовала одна-единственная официально дозволенная версия: собор взорвали немцы. Вплоть до начала 1960-х руины собора оставались в неприкосновенности, как напоминание злодеяния захватчиков. Даже в наши дни, когда собор был уже восстановлен, на памятном камне возле него поместили надпись: «В 1941 году взорван варварами ХХ столетия».
Что уж говорить о временах подсоветских, когда, смешивая правду с неправдой (п.ч. преступления немцев против мирного населения, конечно же, были), советский Агитпроп активно работал над созданием новой реальности, во многом весьма далекой от того, что происходило на самом деле.



Поругание Великой Церкви большевиками, в том числе богоборческой и антицарской агитацией, а также мусульманской символикой, продолжалось в течение всего предвоенного времени.


Одним из помощников власти в этом стала недодушенная в довоенное время Церковь, возрожденная Вождем под именем Московской Патриархии, строго контролируемая и использовавшаяся им в своих, разумеется, интересах.
Подписи многих иерархов и священников стоят под рядом документов т.н. «Чрезвычайной комиссии по расследованию злодеяний фашистов на оккупированной территории» разной степени достоверности.
«Варварский взрыв немецко-фашистскими захватчиками» Успенского собора в Киеве проходил именно по этому ведомству.




Жертвой этой пропаганды стал в какой-то степени даже известный русский художник Константин Васильев.


Константин Васильев. Нашествие.

Однако участие православной иерархии и священства в укреплении Советской власти не ограничивалось одним воздействием на искусство. Принесло оно и гораздо более горькие плоды.
Своим тесным сотрудничеством эти люди – перед союзниками и всем мiром – как бы подтверждали, что красное «дело – правое», соучаствуя таким образом в создании фундамента Победы, значившей не совсем одно и то же для народов СССР и многих стран Восточной Европы (в т.ч., между прочим, и православных), на сорок с лишним лет поставленных в стойло «соцлагеря».
Бывало и такое, что воздвигнутые подобными комиссиями обвинения порой в мнимых преступлениях (при том, что – повторяем – было совершено немало и действительных) приводили, в условиях скорого на расправу «советского правосудия», к результатам, которые не могут не задевать совесть, по крайней мере, современного человека…





Публичная казнь немецких военных преступников, осужденных военным трибуналом Киевского военного округа. Киев 2 февраля 1946 г.
https://humus.livejournal.com/3439077.html

Шли годы. Правда потихоньку стала выходить наружу, в том числе и о том, кто в действительности уничтожил Великую Церковь в Киеве.
http://zalizyaka.livejournal.com/82316.html
http://zalizyaka.livejournal.com/82653.html
http://zalizyaka.livejournal.com/82842.html




В самом минировании храма сотрудниками НКВД и последовавшем в подходящий момент взрыве нет ничего сенсационного. Точно такая же картина была, например, и в Кишиневе и в Одессе.
Там закладывали взрывчатку и осуществляли уничтожение объектов также специальные диверсионные отряды, о чем в свое время мы писали:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/162211.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/162791.html

Всё это происходило в обстановке, когда значительная часть населения нашей страны была заворожена внушенной ей официальной пропагандой мыслью, что поражение в войне есть-де ни что иное как Конец Света в отдельно взятой стране.
И это в России, пережившей не менее грандиозные потрясения, в том числе во время недавней гражданской войны или памятного каждому монголо-татарского нашествия, завершившегося трехсотлетним чужеземным и иноверным господством!
Исходя из сказанного, ни у кого не должно быть никаких иллюзий относительно судьбы Московских Святынь, включая Кремль, или исторических памятников Императорского Петербурга, случись захват этих городов германской армией…




Не в силах игнорировать ставшие доступными в последнее время факты, ряд нынешних православных патриотов, взыскующих (и чующих?) преемство современной вертикали с прежней соввластью, пытаются – подобно когда-то Агитпропу – направить внимание своих уже прикормленных читателей в привычные последним ясли, овес в которых густо перемешан с дурман-травой.
«О том, при каких обстоятельствах во время немецко-фашистской оккупации был взорван собор, – пишет явно не страдающий скромностью некий аноним, взявший себе имя Олега Мономаха, – известно много, но недостаточно, чтобы сделать однозначный вывод и назвать “виновника”. При этом не исключено, что произошёл неконтролируемый подрыв при разминировании. Не исключены и оккультные мотивы уничтожения древней святыне славян Гиммлером, чьи подчинённые (отряды СС и отдел полиции “Россия-Юг”, принимавшие участие в массовых убийствах в урочище Бабий Яр) квартировали в “музейном городке”, рядом с собором. Из храма перед взрывом немцами в огромном количестве были похищены сокровища, имеющие религиозное и историческое значение. Исчезла и принесенная зодчими из Царьграда наместная икона, благословленная Божией Матерью... Как бы то ни было, православные люди понимают: на всё то была Божия воля».

http://ruskline.ru/analitika/2016/11/12/chto_v_kieve_vzorvali_i_chto_vosstanovili/
Как видим, в ход идут и Гиммлер, и СС и фашистские пособники, и Бабий Яр, и оккультисты, и Божья воля – всё что угодно, на любой вкус, только бы не поминать спецподразделения, которые ныне пишущие, видимо, считают «своими».
А ведь эти «свои» только что – и без всякого Гитлера – взрывали сотни храмов, избивали тысячи верующих, оскверняли мощи святых, тысячами рубили иконы, из церковных риз шили рабочие рукавицы и тюбетейки! Или им это было можно?..



Апсиды Успенского собора.

В отличие от таких патриотов, водящихся ныне на Русской Народной Линии в изрядных количествах, о том, кто в 1941-м в Киеве поднял на воздух Великую Церковь, в среде русской эмиграции знали давно.
Одно из свидетельств тому – публикуемая ниже статья 1948 г. из газеты, выходившей в немецком городе Регенсбурге.









Немецкие солдаты у входа в Киево-Печерскую Лавру. 3 ноября 1941 г. Фото из американского журнала «Life».




Горит здание штаба конвойных войск НКВД в Киеве.




Немецкий офицер и унтер-офицеры в Лавре. Сентябрь 1941 г.




На этой фотографии, сделанной немецким офицером с понтонного моста через Днепр, зафиксирован самый момент взрыва: 3 ноября 1941 г., 14 часов 30 минут.




















P.S. Один из посетителей ЖЖ, послал в связи с этой публикацией информацию, заслуживающую, полагаю, внимания: «А гибель Н.Н.Черногубова, хранителя лаврских музеев, не связана ли с тем, что он эту закладку обнаружил? Мне как-то не встречалось ничего на этот счет, хотя история явно темная и на бытовое убийство непохожа».
К тексту был приложен скан газеты, который мы воспроизводим:




    К ПОНИМАНИЮ ЛИЧНОСТИ «LE PRINCE DE L`OMBRE» (70)




    Копия генерала Дитерихса


    Копия следственного дела, которым владел генерал М.К. Дитерихс, имела особую историю. Экземпляр был перепечатан в декабре 1919 г. с подлинника в поезде между Читой и Верхне-Удинском.
    Расставшись в марте 1920 г. в Харбине с товарищами по расследованию, отбывшими в Европу, Михаил Константинович написал, на основе имевшийся у него копии, свою известную книгу «Убийство Царской Семьи и Членов Дома Романовых на Урале», увидевшую свет во Владивостоке в августе-сентябре 1922 г., в краткий период, когда генерал, с июня по октябрь, был Верховным Правителем Земского Приамурского Края.




    Находясь во втором, уже окончательном, изгнании, М.К. Дитерихс обосновался в Шанхае, устроившись на работу во Французско-китайском банке.
    Одновременно он вел активную переписку, касающуюся расследования цареубийства, отложившуюся в его архиве.
    Некоторые письма мы уже публиковали ранее:

    http://sergey-v-fomin.livejournal.com/224058.html



    Начало и конец письма следователя Н.А. Соколова генералу Н.А. Лохвицкому от 30 июня 1922 г.


    Конец письма Н.А. Соколова генералу М.К. Дитерихсу от 22 апреля 1922 г. с припиской парижского адреса следователя.

    Немало в этой пока что необследованной переписке интереснейших документов, позволяющих точнее понять обстановку, в которой велось следствие.
    Одно из доказательств вот это короткое письмо Роберта Вильтона генералу М.К. Дитерихсу, подтверждающее не раз отмечавшуюся нами ранее искусственно внесенную в следствие и соответственно в книги, написанные причастными к нему лицами, германофобскую струю, а, с другой, несвободу английского журналиста от неких обязательств от работодателей, причем не одной лишь газеты «Times».
    Но вот, собственно, и сам текст из архива М.К. Дитерихса:
    «Перевод письма г-на Вильтона.
    Мой дорогой генерал, я хотел телеграфировать в Лондон с целью получить должную помощь кот[орая] дозволила бы г-ну Соколову продолжать его следствие. К сожалению, в его записях до сих пор мы не могли найти того, что нас особенно интересует, а именно данных о посредничестве немцев. Чтобы заинтересовать общество в Лондоне – было бы очень полезно получить от Соколова что-либо явно удостоверяющее действия таковых – я хотел бы иметь возможность демонстрировать вмешательство немцев в события. Как вы думаете – сможет ли г-н Соколов дать нам что-либо в этом роде?
    Искренне Ваш Роберт Вильтон»
    .




    Одновременно генерал М.К. Дитерихс, как мы уже писали, был заметным деятелем русской военной эмиграции, отличаясь крайне антикоммунистической позицией. После похищения в январе 1930 г. в Париже чекистами Председателя Русского Обще-Воинского Союза генерала А.П. Кутепова Михаил Константинович объявил себя главой Дальневосточного отдела РОВС.
    Считая эту организацию одной из самых надежных, М.К. Дитерихс и решил, в случае своей смерти, вверить архиву Центрального управления Союза копию хранившегося у него дела со всеми сопутствующими документами.
    Однако, буквально за несколько дней до смерти узнав о новом похищении агентами НКВД Председателя РОВС генерала Е.К. Миллера, Михаил Константинович отменил свое решение.
    М.К. Дитерихс скончался 25 сентября / 8 октября 1937 г., в Сергиев день. Хоронить его вышел весь русский Шанхай.



    Похороны генерала М.К. Дитерихса 27 сентября / 10 октября 1937 г. Архив А.А. Васильева.

    Погребли генерала на местном кладбище Лю-Ха-Вэй, уничтоженном в годы «культурной революции». Сейчас на этом месте высятся жилые дома…


    Могила генерала М.К. Дитерихса. Фото 1938 г. из архива А.А. Васильева.

    Распорядиться бумагами должна была вдова Софья Эмильевна (1885–1944). Это была вторая жена Михаила Константиновича. С ней он обвенчался в 1916 г. перед тем, как в 1916 г. отбыл на Балканы. Она была преподавательницей и воспитательницей Смольного института, дочерью генерала Эмиля Эмильевича Бредова.
    Скончалась С.Э. Дитерихс в Шанхае и была погребена рядом с супругом.



    Софья Эмильевна Дитерихс.

    Дальнейшая судьба бумаг генерала долгое время была неизвестна, хотя о том, что они всё еще существуют и доступны, интересующиеся темой узнали еще в 1981 г. из книги профессора П.Н. Пагануцци «Правда об убийстве Царской Семьи», писавшего о том, что при написании ее он пользовался ими, приводя даже фотографии из этого архива
    Исследователь Н.Г. Росс, также пользовавшийся принадлежавшей генералу копией, весьма неопределенно писал о передаче бумаг «на хранение в надежное место в одну из западных стран, где [они] находятся и поныне», о неких «нынешних владельцах» их, «наследниках ген. Дитерихса и хранителях его архива» (Росс-1987, с. 17, 23, 26).
    На этом основании строились догадки о передаче вдовой архива мужа своему брату, генерал-майору Федору Эмильевичу Бредову, сражавшегося в Русской армии генерала Врангеля, а в годы второй мiровой войны в составе Русского корпуса в Югославии, а затем эмигрировавшего в США и скончавшегося в Сан-Франциско.



    Генерал Федор Эмильевич Бредов (1884–1959).

    Лишь позднее стало известно место хранения копии генерала М.К. Дитерихса – архив Свято-Троицкой духовной семинарии в Джорданвилле (США), а потом даже и дата, которой был помечен акт передачи: 28 января 1939 г. (Росс-2001, с. 87, 280).
    Стали понятны и резоны, заставлявшие до поры держать место хранения документов в секрете.
    «В монастыре, – пишет директор фонда русской истории Свято-Троицкой духовной семинарии протоиерей Владимiр Цуриков, – хранятся архивы, связанные с деятельностью Белой армии и разных организаций за рубежом.
    Основу музея составили фонды, пожертвованные потомками Семьи Романовых. Княжна Вера Константиновна, младшая дочь Великого Князя Константина Константиновича (поэта К.Р.), завещала монастырю целый ряд семейных реликвий. Здесь хранятся картины, написанные Великой Княгиней Ольгой Александровной, и принадлежавшие ей предметы.
    В монастыре находится уникальный фонд, связанный с последними днями Царской Семьи в заточении в Екатеринбурге. Собрание включает предметы, которые были найдены в ходе расследования убийства Царской Семьи следователем Н.А. Соколовым и генералом М.К. Дитерихсом. Их передал протопресвитер Михаил Польский, который получил их от Великой Княгини Ксении Александровны в конце 40-х годов в Лондоне.
    В течение многих лет доступ в музей был открыт только для посетителей монастыря, во многом – по воле дарителей. Так, Ксения Александровна официально просила держать информацию о переданных предметах в тайне, пока не изменится ситуация в России».



    Папка из джорданвилльского архива генерала М.К. Дитерихса.

    «Основным текстом, – пишет в предисловии к сборнику документов “Гибель Царской Семьи” 1987 г. его составитель Н.Г. Росс, – нам послужил экземпляр дела, ранее принадлежавший генералу Дитерихсу и любезно предоставленный нам его нынешними владельцами. В собрании генерала Дитерихса содержится, на пронумерованных страницах несколько сот следственных протоколов, не разбитых на отдельные тома. Эти документы покрывают отрезок времени от начала следствия до поздней осени 1919 года и расположены в приблизительном хронологическом порядки. Копии документов на обычной бумаге того времени и не скреплены подписью следователя» (Росс-1987, с. 23).
    В вильтоновской копии дела, по словам Н.Г. Росса, «не хватает одного тома (находящегося, видимо, настоящими пятым и шестым томом). Не хватающие у Вильтона протоколы содержатся в экземпляре Дитерихса и покрывают большую часть июля и весь август 1919 года (в настоящем издании – документы №№ 225-363): мы вынужденно издаем эти протоколы на основе одного только Дитерихса» (Росс-1987, с. 24).



    Николай Георгиевич Росс.

    Николай Георгиевич подчеркивал, что «хранители» архива Дитерихса «всегда безотказно отзывались на различные наши просьбы» (Росс-1987, с. 26).
    И это не просто дань вежливости. Подтверждение тому находим мы в воспоминаниях архиепископа Штутгартского Агапита (Горачека):
    «В 1978 г. я участвовал во Всезарубежном съезде молодежи в Торонто и затем на Успение поехал поговеть в Свято-Троицкий монастырь в Джорданвилле. После праздника настоятель, наш нынешний Первоиерарх митрополит Лавр, вызвал меня к себе и вручил протоколы следственного дела Николая Соколова по расследованию убийства Царской Семьи. Это была копия, которую сделал для себя генерал Дитерихс […]
    Мне было поручено отвезти протоколы во Франкфурт. Свято-Троицкий монастырь отказался от их издания за неимением научного сотрудника для обработки такого рода материала. Впоследствии издательство “Посев” (к которому я был причастен, поскольку мой отец был формально ответственным издателем) выпустило эти протоколы, под названием “Гибель Царской Семьи”. Все материалы были обработаны и прокомментированы историком Николаем Россом. Помню, как переживал я всё это, когда увидел фотографии с места убийства, когда читал леденящие кровь показания свидетелей и т.д.
    В 1980 г. я стал послушником у владыки Марка, окормлявшего Висбаденский приход, при котором создалась маленькая монашеская община. В 1981 году, 17 июля, в день памяти убийства Царской Семьи, мой отец скончался. То, что этот день кончины внутренне связан с Царской Семьей, мне открылось только впоследствии».

    http://tserkov.eparhia.ru/svyat/?ID=5424
    Отец Владыки – Владимiр Яромирович Горачек (1916–1981) – член НТС с 1934 г., в 1954 г. был избран членом Совета этой организации, в течение долгих лет занимая пост ответственного издателя и председателя правления издательства «Посев».
    Стоит, пожалуй, заметить нечто и о самом авторе. Именно Преосвященный Агапит дал архиерейское благословение на вышедшую в 2008 г. странную книгу Наталии Розановой «Царственные страстотерпцы. Посмертная судьба». Об этой акции и ее организаторах см.:

    https://sergey-v-fomin.livejournal.com/19876.html
    https://sergey-v-fomin.livejournal.com/20200.html
    http://www.nashaepoha.ru/?page=obj26977&lang=1&id=741
    http://www.nashaepoha.ru/?page=obj26977&lang=1&id=6155



    Печать «Коменданта поезда генерал-лейтенанта Дитерихса», того самого поезда, в котором в декабре 1919 г. была снята копия дела о цареубийстве. Находилась в собрании Ч.С. Гиббса. Недавно внук его Чарльз Гиббс передал ее в Царский музей в Тобольске. Фото Кирилла Протопопова.


    С частью копии генерала М.К. Дитерихса можно ознакомиться по двум микрофильмам, имеющимся ныне в Государственном архиве Российской федерации.
    Один из них охватывает дело с июля 1918 г. по август 1919 г. (ГАРФ. Ф. 10243. Оп. 8. Д. 1), того самого, который, по словам Н.Г. Росса, отсутствовал в копии Роберта Вильтона:

    http://statearchive.ru/assets/images/docs/r08/
    Другой микрофильм, изготовленный Гуверовским институтом войны, революции и мира, поступил в ГАРФ в 2012 г. (ГАРФ. Ф. 10243. Оп. 8. Д. 1). Он содержит письма Н.А. Соколова, Р. Вильтона и других, вырезки из газет, фотографии, карту Пермского края и другие документы:
    http://statearchive.ru/assets/images/docs/r09/
    Кое-какие сведения об этой акции, в результате которой пользователям московского архива оказались, хотя бы частично доступными важные документы о цареубийстве, нам удалось найти в интернете:
    «В 2007 г. Гуверовский институт получил щедрый грант от Национального фонда развития гуманитарных наук для восемнадцатимесячного проекта по сохранению, обработке и микрофильмированию ряда значительных коллекции архивных фондов Свято-Троицкой духовной семинарии. Основной целью было сохранение материалов и обезпечение свободного доступа для исследователей к микрофильмам коллекций в читальных залах Гуверовского института и Свято-Троицкой духовной семинарии, поскольку ранее материалы большей частью не были доступны для внешних исследователей. Достижением этого проекта стала полная обработка материалов, включая сохранение, создание справочно-поискового аппарата, каталогизация и микрофильмирование двадцати девяти коллекций, охватывающих 274 коробки архивных материалов. […] Микрофильмы данных коллекций доступны в читальных залах архивов Гуверского института и Свято-Троицкой духовной семинарии. Оригинальные материалы хранятся в архиве Свято-Троицкой духовной семинарии в Джорданвилле, Нью-Йорк».



    Оттиск печати «Коменданта поезда генерал-лейтенанта Дитерихса». Фото Кирилла Протопопова.

    Не все бумаги М.К. Дитерихса, касающиеся расследования цареубийства, попали, однако, в Джорданвилль.
    Н.Г. Росс обнаружил помеченное 2 февраля 1938 г. письмо дирекции Русского исторического архива в Праге, адресованное Софье Эмильевне Дитерихс, в котором ей выражается искренняя благодарность за присылку «двух пакетов документов» (Росс-2001, с. 87, 280).
    Далее Н.Г. Росс пишет о конфискации сразу же после войны этого пражского архива советскими спецорганами, связывая помянутые документы из пакетов с томом следственного дела из личного архива М.К. Дитерихса, находящимся ныне в Российском Государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ. Ф. 588. Оп. 3. Д. 6).
    Однако это не так. Как мы показали, происхождение этого тома иное: его привез с собой в Париж Н.А. Соколов:

    https://sergey-v-fomin.livejournal.com/271784.html
    Что же касается тех двух пакетов, то, изъятые в Праге в 1945 г., они, вероятно, до сих пор томятся под замком, ожидая своего часа, а, возможно, – по общепринятой в нашем архивном ведомстве методике – раскассированные по разным делам и фондам, без всяких указаний своего происхождения, находятся на виду, не опознанные исследователями.
    Кроме документов, Михаил Константинович Дитерихс, человек глубоко верующий, долгое время хранил у себя Царские Святыни.
    Известно, например, что у генерала была ладанка с мощами Святых Царственных Мучеников, обретенных на Ганиной яме, а также Библия с пометками Государя и Государыни, найденная в одной из комнат Ипатьевского дома.
    После кончины супруга Софья Эмильевна передала ее Обществу ветеранов Великой войны в Сан Франциско.



    Дом Общества ветеранов Великой войны в Сан-Франциско. Фото 1934 г.

    Общество было создано в Сан-Франциско еще 16 мая 1924 г. группой из одиннадцати каппелевцев, покидавших Россию через Харбин. Первое собрание прошло несколько дней спустя: 26 мая. С тех пор этот день считается днем рождения Общества, располагающегося на Лайон стрит.
    Библия Царственных Мучеников, вынесенная генералом М.К. Дитерихсом из Ипатьевского дома, до сей поры хранится в красном углу Суворовского зала этой ассоциации ветеранов.



    Продолжение следует.

    К ПОНИМАНИЮ ЛИЧНОСТИ «LE PRINCE DE L`OMBRE» (71)




    Неполные копии


    Помимо полных копий дела существовали и неполные, а также отдельные бумаги или их подборки, сохранившиеся в государственных или частных собраниях.
    «Известно местонахождение документов и вещественных доказательств следствия Н.А. Соколова в США, Великобритании, Греции, Франции и Российской Федерации» (Лыкова-2015, с. 30). К сожалению, никаких подробностей ни о местонахождении, ни составе бумаг автор не сообщает.
    Исключение составляют сведения лишь о двух нестоличных российских архивах, которые Людмила Анатольевна сообщает в другой своей работе: «Открытие из спецхранов отечественных архивов в 1991 г. документов о гибели Царской Семьи преподносили российским исследователям немало сюрпризов. Оказалось, что в архивах России находились комплексы документов следствия, проведенного Н.А. Соколовым. Материалы следствия хранились в архивах Москвы, Екатеринбурга, Новосибирска и Томска, большая часть из них была на секретном хранении или же в недоступных исследователям ведомственных архивах» (Лыкова-2007, с. 105).
    «В Государственном архиве Новосибирской области, – пишет она далее, – в фонде Д-158, в описи № 1, в деле № 2 имеются 19 фотографий, переданных Комиссией по исследованию условий гибели Царской Семьи, возглавляемой М.К. Дитерихсом. Сохранился конверт, в который были вложены фотографии, и в двух местах конверта отмечено, что здесь 21 фотография того, что было найдено Колчаковской комиссией (М.К. Дитерихса) по исследованию условий гибели Царской Семьи в Свердловске на месте, где казненные были сожжены (так в тексте) [выходит новосибирские красные архивисты прекрасно знали о сожжении Тел Царственных Мучеников, чему однако не верит их современная коллега Л.А. Лыкова. – С.Ф.]. На лицевой части конверта надпись: “При проверке оказалось 29/XI.[19]35 – 19 фотографий”. Установить, какие две фотографии отсутствуют, невозможно, так как перечня вложенных фотографий нет» (Там же, с. 106).
    Более существенная находка была сделана в начале 1990-х исследователем Ю.Н. Чичкановым в Государственном архиве Томской области (Ю.Н. Чичканов «Следственные материалы по делу об убийстве Николая II и Его Семьи (в Государственном архиве Томской области) // Труды Томского государственного объединенного историко-архитектурного музея. Т. 7. Томск. 1994. С. 152-167).
    Там было обнаружено дело «О подозрительных лицах Юровском и Ильмере», проводившееся Томским Губернским управлением Государственной Охраны с августа по октябрь 1919 г. (ГАТО. Ф. Р-810. Оп. 1. Д. 1).
    Дело в том, что именно в Томске проживало большинство родственников «главаря убийства Государя Императора Николая II еврея Юровского», которых и допросили. (Можно себе представить, что стало бы с родственниками подобного лица со стороны белых в большевицкой России, а тут Юровских просто допросили и отпустили.)
    В результате были выявлены братья Янкеля Юровского и небезынтересные о них подробности.
    Один из них – Эле / Илья Хаймович (1882 г.р.), проживавший в Томске часовых дел мастер, перечислил на допросе (11.9.1919) имена других своих братьев с указанием мест их обитания: Лейба / Леонтий (32 л.) – Томск; Моисей (50 л.) – Харбин; Борух / Борис (39 л.) – Германия; Пейсах / Петр (43 л.) – США.
    Большой интерес представляет допрос состоявшего при Цесаревиче Алексее Николаевиче Лейб-медика В.Н. Деревенко, полностью приведенный в публикации Ю.Н. Чичканова (с. 158-160).

    http://elib.tomsk.ru/purl/1-1081/
    Образованию многих из таких документальных комплексов содействовали первоначальные (еще до назначения Н.А. Соколова) особенности ведения следствия.
    Первые следователи И.А. Сергеев и А.П. Наметкин, а также начальник Екатеринбургского уголовного розыска А.Ф. Кирста не были столь строги к обороту документов, допуская снятие копий.



    Екатеринбургский Окружной суд – в 1918-1919 гг. один из центров расследования цареубийства. Дореволюционная открытка.

    Такие копии снимали, например, Э.В. Диль и Г.Г. Тельберг. О том и другом мы уже писали
    Эрих Вильгельмович Диль (1890–1952) был профессором Томского университета. До лета 1922 г. он оставался в этом городе, а затем выехал в Латвию, жил там в Митаве (Елгаве) и Риге, с 1939 г. переехал в Германию, преподавал в Позене (отошедшей к Германии Познани), Грайце (Тюрингия) и Йене. Не исключено, что в этих городах следует искать следы снятых профессором копии.

    https://sergey-v-fomin.livejournal.com/235787.html
    Министр юстиции Омского правительства Георгий Густавович Тельберг (1881–1954) также располагал некоторыми документами дела по цареубийству; некоторые из них, будучи в эмиграции, он даже публиковал.
    С 1919 г. Тельберг жил и преподавал в Харбине, с 1937 г. в китайском Циндао, а с послевоенного времени в США. Принадлежавшие ему копии документов были наверняка унаследованы его дочерью Инной, работавшей переводчиком в ООН.

    https://sergey-v-fomin.livejournal.com/224882.html
    https://sergey-v-fomin.livejournal.com/225854.html

    В 1920 г. в Иркутске, вскоре после расстрела брата, премьер-министра В.Н. Пепеляева, убитого вместе с адмиралом А.В. Колчаком, какие-то документы расследования цареубийства были переданы его брату, военврачу, подполковнику медицинской службы Аркадию Николаевичу Пепеляеву. Получил он их от вдовы брата – Евстолиии Васильевны Пепеляевой-Оболенской. Некоторые подробности об этом содержит стенограмма его допроса, проведенного сразу после его ареста в Омске 23 июля 1941 г., на следующий день после начала войны;
    «– Подвергались ли репрессиям при советской власти?
    – В 1920 году я был арестован органами ВЧК и находился под арестом примерно два месяца.
    – За что?
    – За хранение личных документов брата…
    – Что за документы?
    – Личные письма брата, его дневники и материалы следствия о расстреле семьи Романовых.
    – Каким образом документы оказались у вас?
    – Принесла жена брата и попросила сохранить.
    – С какой целью хранили документы брата, когда он уже был расстрелян?
    – Хотелось сохранить память о брате. Жена его не решилась хранить, выполнял ее просьбу.
    – Каким образом документы оказались в ВЧК?
    – Документы хранились в отдушном фундаменте дома. Их обнаружил работник, который работал по ремонту, и передал их в ВЧК».
    Получив срок, А.Н. Пепеляев попал в Мариинские лагеря, где и скончался 24 мая 1946 г. (Валерий Привалихин «Шестой Пепеляев» // «Уральский следопыт». 2018. № 7. С. 30-34).
    Особого внимания заслуживают архивы тех, кто так или иначе был причастен к расследованию: капитана П.П. Булыгина, Пьера Жильяра и Чарльза Сиднея Гиббса.
    Капитан Булыгин заслуживает отдельного разговора, который и начнется в следующем нашем по́сте. Что же касается Жильяра и Гиббса, то они располагали не одними лишь документами.
    «Во время следствия, – пишет Н.Г. Росс, – было снято много фотографий предметов, мест и лиц, относящихся к делу. […] Много фотографий было также снято Гиббсом и Жильяром и отчасти опубликовано с их воспоминаниями» (Росс-1987, с. 571).
    Архив Пьера Жильяра и ставшей его супругой няни Царских Детей Александры Александровны Теглевой хранится ныне в его именном фонде библиотеки кантонального Университета (BCU) Лозанны в Швейцарии.

    https://sergey-v-fomin.livejournal.com/222782.html


    Пьер Жильяр.

    Чудом сохранился фотоаппарат, который Жильяр приобрел по приезде его в Петербург в Торговом доме И. Стеффена (ул. Казанская, 18). При помощи его он вел съемку Царской Семьи, начиная с 1913 г. и вплоть до Тобольской ссылки. Многие из этих фотографий использовал при расследовании цареубийства Н.А. Соколов, некоторые из них вошли в книгу Жильяра.
    Побывав во многих передрягах, эта фотокамера Bulls Eye Eastman фирмы «Kodak» вернулась вместе с наставником Цесаревича на его родину, в Швейцарию. Незадолго до кончины Жильяр подарил ее крестнице, сын которой Жак Мозер передал ее в августе 2015 г. в Государственный музей-заповедник «Царское Село».



    Фотокамера, принадлежавшая Пьеру Жильяру.

    Что касается Ч.С. Гиббса, то немало ценных материалов о нем можно найти в недавно вышедшем сборнике «Наставник. Учитель Цесаревича Алексея Романова. Дневники и воспоминания». Послесловие А.А. Лыковой и К.А. Протопопова. М. Храм мученицы Татианы при МГУ. 2013.
    Френсис Уэлч, автор одной из английских биографий Ч.С. Гиббса, входящей в состав этой книги, пишет о чувствах учителя Царских Детей, побывавшего вскоре после убийства в Ипатьевском доме:
    «…Осматривая покинутые комнаты, он поднимал с пола и складывал в пакет разные обломки, обрывки бумаги и кусочки ткани. […] Совершенно очевидно, что англичанин всю свою жизнь дорожил этими памятными для него вещами, среди которых были и окровавленные бинты Алексея. […] Одной из наиболее ценных находок Гиббса была записка Цесаревича Своему другу Коле, сыну доктора Деревенко. По мнению исследователей, это последнее письмо, написанное Алексеем. […]
    В течение последующих нескольких месяцев Гиббс снова и снова приходил в Дом особого назначения. Он заставлял себя спускаться в подвал, откуда не выходил часами, ведя собственное тщательное расследование. Гиббс обнаружил в стенах отверстия от пуль и штыков. Он сфотографировал все найденные отверстия и составил подробные описания. В этих записях он также никак не выдавал своих чувств. Впоследствии, когда стали известны обстоятельства расстрела, Гиббс с горечью вспоминал слова одного из очевидцев: “Было так много крови, что им пришлось взять метлу”».



    Ч.С. Гиббс (крайний слева в пальто, перехваченном поясом) на «Ганиной яме» во время осмотра «рудника и окружающей его местности», проходившего в период с 23 мая по 17 июля 1919 г. В фуражке с тросточкой в руках заглядывает в шахту Роберт Вильтон.

    Гиббс бывал в Ипатьевском подвале несколько раз. Один из первых его приходов туда фиксирует, под 2 ноября 1918 г., его дневник.
    «Разрешение от властей посетить Ипатьевский дом, – писал архимандрит Николай (Гиббс) в воспоминаниях, составленных им в июле 1949 г., – было без труда получено моим коллегой, и я смог не только осмотреть его, но сфотографировать интерьер.
    Подвал, в котором были расстреляны Члены Императорской Семьи и Их спутники, являл собой страшное зрелище, хотя была сделана попытка привести его в порядок. Следы от пуль были повсюду: на потолке, на стенах, но особенно на полу, который был изрешечен пулями. Были очевидные следы того, что пол раньше был покрыт большой лужей крови Жертв. Это было страшное зрелище, которое невероятно меня расстроило.
    Я посетил Екатеринбург в третий раз летом 1919 года, находясь в штате сэра Чарльза Элиота, Рыцаря Великого Креста ордена Святого Михаила и Святого Георгия, Британского верховного комиссара в Сибири, аккредитованного при адмирале Колчаке. Генерал Дитерихс был назначен председателем комиссии по расследованию трагедии и работа была передана известному следователю господину Соколову. Он познакомил меня с результатами их расследования и попросил моей помощи в объяснении некоторых вещей, которые они объяснить не могли.
    Естественно, я оказал им всю посильную помощь, но мне больно было видеть некоторые незначительные безделушки, которые ни для кого больше не имели значения, но которые много значили для меня. При нашей более поздней встрече генерал Дитерихс передал мне люстру из будуара Ипатьевского дома, который Императорская Семья использовала как гостиную. […] Сейчас она находится в церкви Святителя Николая в Оксфорде».



    Храм Святителя Николая Чудотворца на Марстон-стрит в Оксфорде, в котором служил архимандрит Николай (Гиббс), сохраняя там Царские реликвии.

    Подробности с эмоциональной оценкой увиденного в Ипатьевском подвале содержатся в более ранних воспоминаниях отца Николая, написанных в 1937 г. вскоре после принятия им священнического сана:
    «Об Их убийстве ночью в июле 1918 года теперь известно всем. По своему ужасу, грубости и жестокости оно превзошло все известные рассказы. Кровь, там было так много крови, что они выметали ее щетками! Только в 1919 году [в июне] Их немногочисленные останки были обнаружены и собраны».
    Обозревая копии дела по цареубийству, американские исследователи Грег Кинг и Пенни Уилсон пишут в своей книге «The Fate of the Romanovs» (2003, с. 557): «Копия, принадлежавшая Чарльзу Сиднею Гиббсу, кажется, содержала, в лучшем случае, только ряд крупных фрагментов дела. Его приемный сын, Джордж Гиббс, сохранил также небольшую деревянную шкатулку с оригинальными стеклянными негативами фотографий, сделанных во время расследования (Джордж Гиббс – Кингу, май 1989 г.)».



    В центре снимка Ч.С. Гиббс и Георгий Павельев – будущий его приемный сын Джордж Гиббс. Харбин. Рождество 1924 г.

    Существовали еще и копии дела, находившиеся в частных собраниях людей вроде бы никак не связанных с расследованием цареубийства.
    Английские журналисты Энтони Саммерс и Том Мангольд, ссылаясь на данные жившего в Париже русского эмигранта генерала С.Д. Позднышева, пишут, что одна из копий дела находилась «в частных руках».
    Сотоварищ небезызвестного Г.Т. Рябова, ученый-геолог из Екатеринбурга А.Н. Авдонин утверждает, что встречался с материалами Н.А. Соколова в частном собрании ленинградской семьи, получившей их из архива знаменитого химика академика Н.Д. Зелинского (1861–1953).
    Особенно много таких новостей стало появляться в 1990-е годы.
    Во время совместной командировки во Францию и Бельгию директора Государственного архива Российской Федерации С.В. Мироненко и следователя В.Н. Соловьева, проходившей с 25 октября по 12 ноября 1995 г. в рамках работы Правительственной комиссии по захоронению т.н. «екатеринбургских останков», они, согласно составленному ими отчету, получили в Париже от виолончелиста М.Л. Ростроповича «сенсационную новость» о том, что «он приобрел пять томов подлинного следствия Н.А. Соколова по делу об убийстве Царской Семьи. У М. Ростроповича оказались подлинные письма Императрицы Александры Феодоровны к графине А. Гендриковой, расстрелянной в Перми в 1918 г.
    Ознакомиться с документами авторы отчета не имели возможности: они находятся на хранении в одном из банков Швейцарии. Ксерокопии с указанных пяти томов, по словам М. Ростроповича, были переданы члену комиссии Э.С. Радзинскому. Какую из копий приобрел М. Ростропович на аукционе “Сотбис” – неизвестно. На аукционе выставлялись документы Н.А. Соколова, ранее находившиеся у наследника князя Н. Орлова, а также копия, принадлежащая адвокату Г. Форда» (Лыкова-2015, с. 45-46).



    Наина Ельцина, Мстислав Ростропович и Борис Ельцин во время официального визита в Корею. 1992 г.

    О Фордовском архиве мы поговорим отдельно (он заслуживает того), а пока скажем несколько слов в связи с купленными известным российским музыкантом М.Л. Ростроповичем (1927–2007) на лондонском аукционе «Сотбис» томами дела по цареубийству.
    О странной близости Мстислава Леопольдовича к Царскому делу нам уже приходилось однажды писать:

    http://www.nashaepoha.ru/?page=obj26977&lang=1&id=712


    Пригласительный билет семье министра внутренних дел СССР Н.А. Щелокова, посланный ему М.Л. Ростроповичем и его супругой Г.П. Вишневской. Январь 1968 г.. Фото из книги Натальи Розановой «Царственные Страстотерпцы. Посмертная судьба». М. «Вагриус». 2008.

    В одном из недавно появившихся в связи с постоянно инициируемым верхами «нерешенным» делом с «екатеринбургскими останками» документов, датированном 3 июля 2017 г. и называющимся «Вопросы, поставленные следствию и экспертным группам Следственным комитетом РФ, экспертами и представителями православной общественности по делу № 252/404516-15 об убийстве Членов Российского Императорского Дома в 1918-1919 годах», вторым пунктом в разделе «Вопросы, которые необходимо решить с зарубежными архивами и фондами», значится: «Поднять личные фонды Ростроповича, касающиеся Царской Семьи».
    http://www.pravoslavie.ru/104829.html
    Остается лишь догадываться, что это значит. Идет ли тут речь о соколовском деле или о каких-либо еще документах?


    Владимир Путин и Мстислав Ростропович на торжественном приёме по случаю 80-летия маэстро. 27 марта 2007 г.

    По некоторым сведениям, тома дела по цареубийству, приобретенные, как говорят, М.Л. Ростроповичем не самостоятельно, а совместно с известным медиаменеджером Константином Львовичем Эрнстом, были ими проданы директору частного московского Музея книги Вадиму Владимiровичу Вольфсону, перепродавшему их, в свою очередь, неизвестному третьему лицу.
    Соответствует ли эта информация истине – неизвестно, однако и покрыть ее молчанием в таком судьбоносном для России деле, как Царское, невозможно.



    Вадим Владимiрович Вольфсон.


    Как видим, важнейшие документы, касающиеся следствия по цареубийству, не только находятся в частных руках, но об их существовании часто даже становится известно совершенно случайно. Более того, крупные массивы таких документов практически безконтрольно меняют своих владельцев. Сведения об этом, как правило, неточны, часто приходится пользоваться двусмысленными заявлениями через вторые руки или вообще слухами. Разобрать в таких обстоятельствах, что правда, а что нет, практически не представляется возможным.
    Скажем прямо: у нынешней Российской Федерации, являющейся формально правопреемницей того государства, которое когда-то убило Царскую Семью, нет какой-либо программы по выявлению, учету и сбору документов об этом чудовищном государственно-политическом (оставляя в стороне духовную составляющую) преступлении, подобно той, что когда-то, в СССР, существовала в связи любыми автографами (вплоть до маленькой писульки) Маркса-Энгельса-Ленина.
    Некоторый интерес наблюдался лишь в середине 1990-х в связи с государственной кампанией по захоронению т.н. «екатеринбургских останков». В настоящее же время есть лишь отдельные лица, причем, как выясняется, не отличающиеся особым профессионализмом, интересующиеся этой темой либо в связи с личной научной надобностью, либо «по поручению», но по остаточному принципу, на всякий случай.



    Продолжение следует.

    К ПОНИМАНИЮ ЛИЧНОСТИ «LE PRINCE DE L`OMBRE» (72)




    Бумаги капитана Булыгина (начало)


    Капитану П.П. Булыгину, ближайшему сотруднику следователя Н.А. Соколова, как во время его работы на родине, так и за границей, мы посвятили немало страниц нашей публикации. Впервые о нем и его сотоварище есауле А.А. Грамотине, как о принимавших участии в расследовании цареубийства, мы писали еще в 1997 г. в обширных комментариях к книге игумена Серафима (Кузнецова) «Православный Царь-Мученик».
    Достигнув Владивостока 23 августа 1919 г., оба эти посланца вдовствующей Императрицы Марии Феодоровны были представлены 30 августа в Омске адмиралу А.В. Колчаку, поступив по его приказу «в распоряжение судебного следователя по особо важным делам Соколова».



    Адмирал А.В. Колчак на позиции под Омском. Второй справа капитан П.П. Булыгин. Осень 1919 года.

    Уже в июне следующего года, через месяц после следователя, капитан П.П. Булыгин вынужден был выехать в Европу. Из Владивостока он отправился в сербский Дубровник, а затем – через Белград – прибыл в Париж, где присоединился к Н.А. Соколову.
    О степени их близости и доверии свидетельствовало не только то, что они делили кров. Павел Петрович был приглашен крестным к родившейся тогда дочери следователя Наталии.
    В мае 1921 года они выезжали в Германию, где П.П. Булыгин помогал допрашивать свидетелей. В Берлине квартира, в которой находилась резервная копия дела, подверглась разбойному нападению чекистов, в результате чего бумаги были похищены.



    Конец одного из протоколов показаний, которые в течение трех дней (18, 19 и 24 апреля 1920 г.) брал капитан П.П. Булыгин у корнета С.Ф. Маркова. ГАРФ.

    Свидетельством высокого доверия к Павлу Петровичу Н.А. Соколова является письмо последнего генералу Н.А. Лохвицкому от 30 июня 1922 г., в котором, предполагая свое возвращение на Дальний Восток, следователь, намекая на своего ближайшего сотрудника, пишет: «Здесь я имею возможность оставить опытное лицо, которое бы при случае с успехом могло бы заменить меня».
    Впоследствии П.П. Булыгин имел полное право и основание сказать: «Я свидетель – я единственный свидетель – работы Соколова как в Европе, так и в Сибири. Я единственный живой свидетель поистине титанического труда следователя по особо важным делам, проводимого им почти под вражеским огнем. […]
    Я был свидетелем моральных, физических и финансовых попыток давления на моего покойного начальника».
    Еще весной 1921 г. у П.П. Булыгина возникают сложности с продлением французской визы. Он всё чаще остается в Берлине, сотрудничает там в монархическом журнале «Двуглавый Орел», занимается подготовкой первого своего поэтического сборника с посвящением «Ея Императорскому Величеству Государыне Императрице Марии Феодоровне», который и выходит в 1922 г. в берлинском издательстве «Град Китеж» (том самом, в котором в следующем году выйдет первое русское издание книги Роберта Вильтона «Последние дни Романовых»).



    Издательская обложка книги П.П. Булыгина «Стихотворения».

    Многие стихи были помечены автором: «Чита», «Сибирь», «Владивосток», «Харбин», т.е. были написаны еще до прибытия в Европу.
    Одно из них, написанное в ноябре 1919 г. в Чите, было посвящено «хорунжему А.А. Грамотину»:

    Станция Богом забытая,
    Глушь занесенных полей.
    Шуба медвежая, крытая;
    В сани поглубже – теплей.

    Завершаются стихи, написанные во время одного из сибирских переходов, мечтами о возможном будущем:
    А вечерком, в непогоду,
    Мы, когда будем одни,
    Вспомним минувшие годы,
    Вспомним ушедшие дни.

    Но вспоминать пришлось порознь. Хорунжий, получивший чин есаула, не пожелал ехать в Европу, остался в Харбине, а в 1941 г. перебрался в США, где и скончался в 1967-м.



    Некролог есаула А.А. Грамотина. «Часовой». № 500. Брюссель. 1968. Февраль. С. 35.

    В том же сборнике были напечатаны оба стихотворения, посвященные Н.А. Соколову: «Ты часовой у знамени» (Париж 1920 г.) и «Караульный начальник убит» (Берлин 1922 г.), а также «Колыбельная» крестнице П.П. Булыгина «Талюше» – дочери следователя (Париж, ноябрь 1920 г). Мы их уже приводили.
    Расставание следователя со своим верным помощником произошло в связи с целым комплексом обстоятельств. Они диктовались не только видом на жительство и затруднительным материальным положением того и другого, хотя и это, разумеется, сыграло свою роль.
    Расследование Н.А. Соколова вступало в новую стадию, одним из результатов которого стал выход книги следователя, которую, судя по проставленной им самим дате, он начал писать еще в 1921 г., а также и его поездка в США.
    Какую-то роль сыграло, вероятно, и сближение Николая Алексеевича с князем Н.В. Орловым, об отношении к которому П.П. Булыгина красноречивей всего, как мы уже однажды замечали, свидетельствует полнейшее его о нем молчание.
    Осенью 1923 г. в принадлежавшем отцу князя Н.В. Орлова имении Фонтенбло происходит встреча Н.А. Соколова с посланцами Генри Форда. Потом следует поездка в США, из которой следователь вернулся в марте 1924 г. Возвращение совпадает с выходом в свет первого и единственного прижизненного издания книги Николая Алексеевича на французском языке.
    В то же, примерно, время (с апреля по сентябрь 1923 г.) по странам Европы (Франция, Бельгия, Швеция, Италия, Греция и Швейцария) совершает поездку будущий Император Эфиопии Хайле Селассие I (1892–1975), имя которого в русском переводе означает «Сила Пресвятой Троицы».
    Во время нее он приглашает русских специалистов в свою страну. Жест не случайный. Именно он в 1913 г. принимал поэта Н.С. Гумилева, оставившего воспоминания об этом и фотографию будущего «Царя-Царей», хранящуюся ныне в петербургской Кунсткамере. Его двоюродный дядя и предшественник Император Менелик II также оставил след в стихах Н.С. Гумилева и в записках русского военного советника А.К. Булатовича – гусарского офицера, путешественника, впоследствии афонского монаха-схимника, имяславца – иеросхимонаха Антония.
    На призыв Хайле Селассие откликнулись два русских генерала, 15 офицеров, шесть инженеров, четыре врача, один священник и еще восемь эмигрантов разных профессий. Среди них был и капитан П.П. Булыгин.
    К сожалению, о пребывании в Абиссинии Павла Петровича известно очень мало, хотя и пробыл он там десять лет.
    Кое-какие подробности можно найти в статье исследователя из института Африки РАН Н.Л. Крылова «“Хорошо иметь любимую женщину и кота”. Павел Булыгин в Абиссинии» («Восточный архив». 2008. № 17) и в публикациях внучатой племянницы капитана – Татьяны Сергеевны Максимовой.



    Татьяна Сергеевна Максимова.

    Сначала Павел Петрович служил инструктором пехоты, затем работал управляющим государственной кофейной плантацией и, наконец, устроился во французскую железнодорожную компанию.
    На отдых он регулярно выезжает в Ригу, Каунас, Париж, Ниццу.
    Судя по всему, он поддерживал связи с Н.А. Соколовым. В своих воспоминаниях он цитирует адресованное ему предсмертное письмо следователя: «Почему Вы так далеко от меня, старый друг? Я одинок, конец близок… Я чувствую – мы никогда больше не увидимся… Посылаю Вам издалека мое прощальное объятие…»
    Были, наверное, и другие письма, но о них пока что ничего неизвестно.
    О кончине Николая Алексеевича П.П. Булыгин узнал, находясь в Эфиопии.
    Его отклик на печальное событие «К делу Н.А. Соколова. (Письмо в редакцию)», опубликованный в белградской газете «Новое Время», помечен: «Абиссиния. Аддис-Абеба»
    «…Я уже скоро 2 года в Абиссинии, – отмечает Павел Петрович, – и не знаю последних встреч Н.А.» Далее он пишет о своей миссии, как он ее понимал. По его словам, он лишь «человек, который свою службу Царскому делу и охраны безопасности и спокойствия Н.А. Соколова считает оправданием своей жизни».

    http://sergey-v-fomin.livejournal.com/75218.html


    П.П. Булыгин в Эфиопии.

    По всей вероятности, именно кончина Н.А. Соколова и желание восполнить некоторые лакуны и недосказанности в его книге, побудили П.П. Булыгина рассказать о том, чему он сам был свидетелем. Приближавшееся десятилетие трагедии было еще одним стимулом.
    Основная работа проходила в Аддис-Абебе, окончательная шлифовка в Ницце весной 1928-го.
    Первой публикацией был мемуарный отрывок «В Екатеринбургской тюрьме. Из жизни офицера Лейб-Гвардии Петроградского полка».
    «…Императорская Семья, – читаем в нем, – была убита во время моего собственного заключения» в Екатеринбурге.
    Статья появилась на английском языке в ежеквартальнике «The Slavonic Review» (London. 1928. № 19). Русский перевод был впервые напечатан в московской «Независимой газете» (1997. № 134).
    Журнал был основан в 1922 г. являвшимся с тех пор его редактором и секретарем (вплоть до 1930 г.) английским историком Бернардом Пэрсом / Pares (1867–1949), выпускником Колледжа Святой Троицы Кембриджского университета, впервые приезжавшим в Россию в 1898 г., а с 1906 г. преподававшим русскую историю в Ливерпульском университете.
    В годы Великой войны Бернард Пэрс снова был в России в качестве корреспондента «Daily Telegraph». В 1919 г. он состоял уже в качестве британского представителя при адмирале А.В. Колчаке. Именно тогда, видимо, и состоялось его знакомство с капитаном П.П. Булыгиным.
    По возвращению на родину в том же 1919 г. Пэрс занял должность профессора и директора Школы Славянских исследований при Королевском колледже Лондонского университета. Позднее, уже во время второй мiровой войны, он, по поручению британского Министерства информации, читал лекции в США. Там он и остался, скончавшись 17 апреля 1949 г. в Нью-Йорке
    Возглавляя «The Slavonic Review», Пэрс продолжал активно интересовать Россией, написав несколько книг по ее истории. Однако, пожалуй, наиболее интересным является для нас тот факт, что Бернард Пэрс является автором предисловия к первому английскому изданию книги П.П. Булыгина «Убийство Романовых», вышедшей в Лондоне в 1935 г.



    Бернард Пэрс в России в годы Великой войны.

    Этой позднейшей книжной публикации предшествовала серия статей в периодике, появившаяся в июле-августе 1928 г. в выходившей в Риге газете «Сегодня» (№№ 174-222).
    Цикл выходил там под общим названием «По следам убийства Царской Семьи».




    В предисловии к публикации говорилось: «Автор, выполняя весьма ответственное поручение Соколова. Не только в курсе всех тех фактов, которые опубликованы и в книге Соколова и в других произведениях, но осведомлен о многих подробностях и деталях, до сих пор не оглашенных».
    Далее следовало многозначительное прибавление: «Личность автора редакции вполне известна, но, по некоторым обстоятельствам, он считает более удобным пока не называть себя».



    Одна из статей цикла. «Сегодня». Рига. 1928. 7 августа.

    Судя по всему, писал Павел Петрович не только по памяти или по личным мемуарным записям. У публикации была хорошая документальная основа.
    Американские исследователи Грег Кинг и Пенни Уилсон в книге «The Fate of the Romanovs» (2003, 558) отмечают: «…Булыгин имел доступ к полному одиннадцатитомному экземпляру досье, включавшему его собственные рукописные заметки, который находился в частном собрании в Европе и которым ему было разрешено пользоваться в работе над книгой».
    Однако трудно себе представить, чтобы капитан П.П. Булыгин, находившийся ближе многих других к следствию, не имел в своем распоряжений каких-то копий дела.
    В том же 1928 г. в жизни Павла Петровича произошло еще одно важное событие: в Риге он женится на Агате Титовне Богуш, урожденной Шишко (1897–1977), дочери полковника из польско-шведской семьи, художнице. Вскоре после свадьбы он увез ее в Абиссинию.
    Там они прожили вплоть до самого конца 1933 года.



    Агата Титовна Богуш. 1926 г.

    «…Информация о многих русских эмигрантах “первой волны”, оказавшихся в Африке, – пишет исследователь Н.Л. Крылов, – за редким исключением, весьма скромная и обнаруживалась не сразу. В Абиссинии Булыгин прожил до первых чисел 1934 г. (паспорт на выезд из Абиссинии Булыгину был выписан во французском консульстве Харара 7.12.1933 г.»
    «В начале 1934 г., – читаем в статье далее, – Булыгины окончательно покинули Абиссинию и выехали в Прибалтику, откуда начался последний, самый загадочный маршрут Павла Петровича: он встал во главе группы старообрядцев – переселенцев из России через Латвию и Литву в Парагвай».

    https://cyberleninka.ru/article/n/horosho-imet-lyubimuyu-zhenschinu-i-predannogo-kota-pavel-bulygin-v-abissinii


    Продолжение следует.

    К ПОНИМАНИЮ ЛИЧНОСТИ «LE PRINCE DE L`OMBRE» (73)




    Бумаги капитана Булыгина (продолжение)


    Приехав в январе 1934 г. в Ригу и передохнув там, в мае Павел Петрович Булыгин отправился в Парагвай в разведочную поездку для устройства там старообрядческой общины. В августе он возвратился, а уже в октябре поехал туда снова, на этот раз вместе с поселенцами, чтобы остаться там уже навсегда…
    Русская колония под названием «Балтика» была основана у слияния рек Парагвай и Парана.
    Большую помощь в этом оказал начальник Департамента общественных работ В.А. Башмаков (1884–1936), тесно сошедшийся с П.П. Булыгиным.
    Их связывала многое еще по России. Как выяснилось, они приходились друг другу дальними родственниками, могли встречаться еще во Владимiре. В одних и тех же местах сражались они во время Великой войны, а потом, в годы гражданской, оба участвовали в Ледяном походе.



    Владимiр Александрович Башмаков приходился праправнуком великому русскому полководцу А.В. Суворову. Окончил Инженерный институт в Лозанне. С началом Великой войны добровольно отправился в Действующую армию. Офицер-артиллерист. В Парагвае находился с 1927 г. Фото из книги Т.С. Максимовой.

    В Парагвае П.П. Булыгину суждено было прожить один год и почти девять месяцев.
    Основное его время было посвящено книге, которая, наконец-то, после выхода в 1928 г. в свет серии статей на русском языке в рижской газете, должна была выйти в большом европейском издательстве на английском языке.
    Булыгин, несомненно, осознавал, на что он идет, издавая книгу. «Я хотел рассказать, – читаем в заключительной ее части, – о трудностях и горестях Соколова в период сбора доказательств и свидетельских показаний, за которые однажды историки поблагодарят.
    Я высказал правду без боязни и без пристрастия, и этот отчет, без сомнения, сделает меня врагом для многих.
    Но у меня не было иного выбора: уверяю, это была жестокая история, и настало время, чтобы мiр узнал ее зловещие факты».



    П.П. Булыгин. Фотография из английского, американского и итальянского изданий 1935 г.

    Разработку этой опасной темы подтверждал хорошо знавший П.П. Булыгина обозреватель и заведующий отделом рижской газеты «Сегодня» П.М. Пильский (1879–1941), писавший в статье, посвященной его памяти, о том, что после смерти Н.А. Соколова Павел Петрович «продолжал расследование в Европе» («Новое Русское слово» Нью-Йорк. 21.4.1936).
    Примечателен был также заголовок некролога в газете «Наша Заря», выходившей в китайском городе Тяньцзине (25.4.1936): «Умер Булыгин, работавший над тайной убийства Царской Семьи».
    «Он жил, – подтверждала и супруга Агата Титовна Булыгина, – одной идеей, одной целью, которая, может быть, уже была не реальна!..»
    За содействием П.П. Булыгин обратился к уже известному нам английскому историку Бернарду Пэрсу, о котором мы писали в прошлом нашем по́сте.
    В результате издание вышло весьма своеобразное. Книга П.П. Булыгина «Убийство Романовых» оказалась под одной обложкой с опусом А.Ф. Керенского «Путь к трагедии».

    https://sergey-v-fomin.livejournal.com/224882.html
    В предисловии Пэрс объяснял это так: «…Опубликование этих двух статей (Керенского и Булыгина) в одной книге всего лишь издательский монтаж, не свидетельствующий о сотрудничестве авторов…»
    Другой странностью было то, что перевод работы П.П. Булыгина на английский язык был отдан на откуп сыну А.Ф. Керенского – Глебу.
    «Я должен заметить, – писал Бернард Пэрс, – что перевод книги, сделанный Глебом Керенским – сыном русского государственного деятеля, – является достойным похвалы работой. Г. Керенский, получивший образование в Англии, демонстрирует знание как обыденного, так и яркого английского языка».
    Публикатор и редактор английского перевода этой книги своего родственника на русский язык Т.С. Максимова придерживается на этот счет, однако, иной точки зрения.
    Сравнивая русский перевод текста, вышедшего из-под пера Г.А. Керенского, с оригинальными статьями П.П. Булыгина 1928 г. из газеты «Сегодня», Татьяна Сергеевна пришла к заключению: «…Английский перевод прямо скажем несколько “своеобразен”».



    Титульный лист английского издания: Bulygin P. «The murder of The Romanovs. The authentic account». London. Hutchinson & Co. 1935.

    Нетрудно предположить, что помимо не очень добросовестного перевода и конвоя в виде книжонки А.Ф. Керенского П.П. Булыгин столкнулся и с иными, гораздо более существенными, трудностями редакторского (назовем их так) свойства.
    Подоплеку этого издания отчасти раскрывает американская исследовательница Шэй МакНил, которой оказались доступны «бумаги» П.П. Булыгина.
    В своей книге «The Secret Plot to Save the Tsar» (2001) она пишет, что тот «обвинял Керенского и Милюкова (близкого друга Чарльза Крейна) в “попытках остановить публикацию книги” (его книги) в начале двадцатых. Всё же в 1935 году он, наконец, выпустил свою книгу в тандеме с Керенским, хотя многие интригующие моменты, которые были упомянуты в первоначальной рукописи, не нашли отражение в заключительном варианте. Булыгин говорит о Барановском (управляющем в доме Романовского в Сан-Франциско в 1920 г.) и Кривошеине (человеке, который привлек Ярошинского в союзническую банковскую схему) в своих заметках, но они странным образом отсутствуют в его более поздней книге».
    Помянутые здесь мультимиллионер и дипломат Чарльз Крейн, ближайший помощник американского президента Вудро Вильсона и Г.С. Романовский, генеральный консул Временного правительства в Сан-Франциско, возвращают нас к описанному нами ранее использованию союзниками Чехо-Словацкого корпуса в Сибири и изданию знаменитой фальшивки «Парфёна Домнина» о «чудесном спасении Царской Семьи».

    https://sergey-v-fomin.livejournal.com/234523.html
    https://sergey-v-fomin.livejournal.com/235441.html

    См. также весьма содержательные беседы на эти же темы американского историка Ричарда Спенса на радиостанции «Свобода»:
    https://www.svoboda.org/a/2325898.html
    https://www.svoboda.org/a/2326509.html
    https://www.svoboda.org/a/2327619.html
    https://www.svoboda.org/a/2329894.html
    https://www.svoboda.org/a/2332265.html
    https://www.svoboda.org/a/16799307.html
    https://www.svoboda.org/a/24537008.html
    https://www.svoboda.org/a/27212427.html
    https://www.svoboda.org/a/28864251.html

    Что же касается Карла Иосифовича Ярошинского (1874–1929), крупного землевладельца, сахарозаводчика и известного финансиста, то это вообще отдельная и крайне запутанная история, говорить о которой походя невозможно.
    Перебирая все эти разрозненные факты, нельзя не согласиться с Т.С. Максимовой, родственницей Павла Петровича, посвятившей свои досуги изучению жизни капитана: «За годы работы над архивом П.П. Булыгина и его окружения так меняются взгляды на многие события, проясняются мотивы многих поступков, что начинает казаться, будто ты сам участвуешь во всех этих событиях…»
    Тем временем следом за английским традиционно вышло американское издание (New York. R.M. McBride & Co. 1935).




    Наконец, в ноябре-декабре 1935 г. в Милане в издательстве A. Mondadori в серии «Драмы и секреты истории» вышел итальянский перевод. Говорят, был еще и немецкий, но видеть его пока что не приходилось.


    Издательская обложка и титульный лист итальянского издания: Bulygin P. «La fine dei Romanoff (1918)». Milano. A. Mondadori. 1935.


    В одном из сохранившихся в семейном архиве писем сестре Павла Петровича – Анне, Агата Титовна Булыгина вспоминала (22.9.1965):
    «В последние годы – 1934–35 – состояние Павлуши ухудшилось Долгие годы жизни в Африке, на Абиссинском плато расширили его сердце. Врачи запрещали пить. Но он уже не мог этого бросить. Он пил, сидел ночи напролет над своей книгой (она вы шла в печати через неделю после его смерти) и за стаканом написал много чудесных, нежных и глубоких стихов.
    Я ничего не могла сделать (наверное, недостаточно он меня любил!) – я могла только дрожать, молиться за него и быть всегда “наяву” – не фантазировать и не “засыпать”, чтобы всегда быть готовой помочь ему. Но и этого ему, вероятно, не так уж нужно было. Давал мне слово бросить все, нарушал это слово и страдал от этого (из гордости) больше, чем я. Я уже и не просила его о слове, об обещании.
    Иногда были “просветы” – не пил, работал, говорил о будущем… В такой просвет и пришел конец. Он ждал денег за свою книгу из Англии, возможности уехать (ненавидел Южн[ую] Америку и хотел обратно в Африку). Очень хотел сына “Петьку” (никогда Бог и этого не дал!), строил планы.
    17 февраля 1936 г. сидели на веранде. Павлуша читал вслух отрывок из “Трех мушкетеров”. Вдруг задохнулся, откинулся и его не стало. Дом был полон чужих людей, прибежал доктор – всё было кончено.
    Меня в тот момент обокрали – сумку со всеми документами, деньгами, даже шприц со стола, которым я делала в своем отчаянии последнее вспрыскивание камфары. […]
    В 3 часа дня в тот же день его похоронили. Моя жизнь тогда сломалась и… хромает».

    https://cyberleninka.ru/article/n/horosho-imet-lyubimuyu-zhenschinu-i-predannogo-kota-pavel-bulygin-v-abissinii
    Все, так или иначе знавшие П.П. Булыгина, говорили о том, что он предчувствовал свою кончину.
    В 1935-м в стихах, посвященных своему другу А.В. Башмакову, он написал:

    Быть может, срок уже намечен
    И вздох последний близок мой.
    Заглянут в гроб пугливо свечи.
    Душа уйдет... опять домой...



    Надгробие на могиле П.П. Булыгина на русском кладбище в Асунсьоне.

    Поразительно и еще одно совпадение, связанное с этим стихотворением.
    В день смерти Павла Петровича в Парагвае произошел военный переворот: был смещен Президент Эусебио Айяла (1875–1942), за успешное завершение войны с Боливией прозванный «Президентом Победы». Он был другом Башмакова и Булыгина.
    Дом Булыгиных располагался в квартале «Вилла Мора», на окраине Асунсьона – парагвайской столицы. Для того, чтобы пригласить священника и заказать гроб, нужно было ехать в центр. Туда и отправился В.А. Башмаков.
    По пути Владимiр Александрович был смертельно ранен, скончавшись в жестоких мучениях через шесть дней после друга. Как писали, это был единственный русский, погибший в дни переворота…
    На русском кладбище Асунсьона могилы друзей находятся рядом. На надгробной плите В.А. Башмакова выбита евангельская надпись: «Больши сея любве никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя».



    Могила П.П. Булыгина крайняя правая у стены. Левее, через одно захоронение, место упокоения В.А. Башмакова. Фото из книги Т.С. Максимовой.

    Некрологи Булыгина и Башмакова в брюссельском эмигрантском журнале «Часовой» также были напечатаны на одной странице (№ 171. 1936. Июль. С. 33-34).
    Приведем пока что мемориальную статью о Владимiре Александровиче Башмакове:












    Журналист из рижской газеты «Сегодня» Петр Пильский писал: П.П. Булыгин «умер бедняком: после него остались всего-навсего четыре с половиной парагвайских пезо, т.е. около одного французского франка. Трогательная подробность: эти деньги вдова положила около образа в его комнате».
    Произошло это, пишет он далее, «накануне новой жизни и новых возможностей: со дня на день должен был придти чек из Англии – гонорар за его книгу – и дальше открывался путь в Европу».
    Пришедший из Лондона гонорар за книгу позволил Агате Титовне Булыгиной расплатиться с долгами и покинуть Южную Америку.
    «…Родной флаг его родины, – сообщала она в позднейшем письме сестре своего мужа, – а также мое обручальное кольцо – с ним в его могиле... Все, что любил Павлуша, люблю неизменно – до конца».



    Продолжение следует.

    К ПОНИМАНИЮ ЛИЧНОСТИ «LE PRINCE DE L`OMBRE» (74)




    Бумаги капитана Булыгина (окончание)


    Сразу же вслед за проведением в мае 1936 г. в Асунсьоне выставки-продажи своих акварелей Агата Титовна Булыгина выехала в Европу, увозя с собой Зору – 12-летнюю дочь В.А. Башмакова, погибшего друга ее почившего мужа.
    На истории этой девочки нам следует остановиться поподробнее, поскольку, наряду с вдовой, она, видимо, также имела касательство к архиву П.П. Булыгина.
    Для начала следует понять, почему девочку не взяла к себе вдова В.А. Башмакова и его родители – дедушка и бабушка Зоры, жившие во Франции.
    Нашу задачу несколько облегчает то, что за последние годы ее судьба стала предметом особого внимания исследователей-краеведов.
    «У Владимiра Александровича [Башмакова] осталась двенадцатилетняя дочь Зора, у которой были очень теплые отношения с Павлом Петровичем и его женой Агатой. Своих детей Павлу и Агате Бог не дал, и вдова поэта взяла девочку с собой и навсегда покинула негостеприимный для них Парагвай...
    Агата писала о Зоре: “Она обожала Павлушу еще ребенком, помнит его и, несмотря на свое испанско-(монастырское)-французское воспитание, знает родной язык и помнит наизусть большинство стихов Павлуши”. Мать Зоры (родом из Сербии) рано умерла.
    За 4 месяца до смерти В.А. Башмаков женился на О.А.Турчаниновой, приехавшей к нему из Белграда, но сразу после похорон она вернулась в Европу, оставив Зору Агате. “Ее мачеха, – писала Агата, – очень добрая и хорошая – не хотела ее (были разные причины)...”.
    После смерти мужа Агата в свой дом уже не вернулась, а жила с Зорой в доме ее отца, неподалеку. Официального удочерения не было. Поехать жить к дедушке А.А. Башмакову в Париж Зора, скорее всего, не захотела…» (М.М. Беклемишева «Александр Александрович Башмаков и его семья» // «Да будет Время с нами вечно!» Сб. краеведческих работ по итогам XIV Булыгинских литературно-краеведческих чтений. Гороховец. 2017. С. 17).



    Агата Титовна Булыгина. 1936 г. Фото из книги Т.С. Максимовой.

    В дальнейшем выяснилось, что Зора родилась в 1924 г. в Сербии, в селе Ракинац в Подунавском округе. Она была дочерью Надежды Николаевны Драшкович, которая весьма короткое время была супругой В.А. Башмакова в Парагвае.
    То была женщина совершенно необычной судьбы, историю которой раскопали те же гороховецкие краеведы.
    «Вдова Владимiра Башмакова – его вторая жена, Турчанинова (Башмакова) Ольга Александровна, после смерти мужа уехала из Парагвая в Европу и, вероятно, не захотела брать на себя ответственность по воспитанию чужого ребенка. Зора не была ей родной дочерью, впрочем, как и её погибшему мужу. […] К деду (отцу В.А. Башмакова), жившему в эмиграции в Париже, отправиться Зора тоже не могла, так как он не был ей кровным родственником. Вероятно, Зора и слышала о своем деде Александре Александровиче Башмакове, довольно известном этнографе во Франции. Но, по сути, он был для Зоры чужим человеком, которого она, возможно, никогда в жизни не видела. […] Личный архив Башмакова (отца) оказался в США и, возможно, что какие-то интересные документы там на данный момент сохранились. (Нью-Йорк, Бахметьевский архив Колумбийского университета).



    А.Т. Булыгина с Зорой на выставке-продаже своих акварельных работ в Асунсьоне. Май 1936 г. Фото из книги Т.С. Максимовой.

    Сопоставив все найденные нами данные, мы предположили, что мать Зоры –Надежда Николаевна Драшкович в девичестве носила фамилию Заборская. […] Трагично сложилась судьба этой женщины. В базе данных историка Сергея Владимiровича Волкова “Участники белого движения в России” есть такая запись: “Заборская Надежда Николаевна (в замужестве Башмакова). Александровское военное училище 1917. Прапорщик. В Добровольческой армии. Участник 1-го Кубанского похода. Во ВСЮР (Вооруженных силах Юга России) и Русской Армии до эвакуации из Крыма. Подпоручик. В эмиграции в Югославии (в Белграде), затем в Парагвае. Застрелилась в Асунсьоне”.
    Посмотрите: как удивительным образом данная часть биографии Надежды совпадает с биографией Павла Булыгина: Александровское училище, Добровольческая армия, Кубанский поход, эмиграция, смерть в Асунсьоне. Что же это за особый выпуск такой Александровского военного училища 1917 года? Заборская – прапорщик, да ещё и к тому же участница Ледяного похода, в котором участвовал и П.П. Булыгин.
    Вот что следует из воспоминаний знаменитого русского эстрадного певца того времени Юрия Спиридоновича Морфесси (1882–1957). Его книга воспоминаний вышла в 1931 году в Париже под названием “Жизнь, любовь, сцена. Воспоминания русского бояна”. На первой странице посвящение: “Посвящаю жене – Валентине Васильевне” (Лозовской).
    Читаем далее: “Моя невеста оказалась редкой и необыкновенной русской девушкой. После семейной драмы – её отец был замучен и убит большевиками – В.В. Лозовская, вдохновляемая жаждой мести, со своими братьями очутилась в рядах Добровольческой армии, точнее – в Дроздовской артиллерийской бригаде. Передовые позиции, три ранения, Георгиевский крест. По странному совпадению, ближайшим начальником Лозовской была женщина-поручик Заборская.
    Заборской и Лозовской выпала героическая роль в те дни, когда под натиском большевиков оставлен был добровольцами Ростов и когда генерал Кутепов коротким ударом попытался отнять у красных этот город. Попытка увенчалась, к сожалению, только мимолетным