June 7th, 2019

РЕВОЛЮЦИЯ И ТЕРРОР: ВЗГЛЯД ИЗ ЕВРОПЫ (1)


Бои в Москве. Фрагмент иллюстрации из французского журнала 1906 г.


Комментарии к коллекции журнальных вырезок


Продолжаем начатую в феврале-марте (по́стами о покушениях на жизнь и убийстве Императора Александра II) тему политического террора в России. На сей раз речь пойдет о событиях последнего Царствования.
Как и в прошлый раз, в основе нынешней лежит коллекция журнальных вырезок из собрания московского музея «Наша Эпоха», а потому и наш рассказ будет носить не систематический, а во многом отрывочный, характер. Правда, иногда, для лучшего понимания, мы будем дополнять эти иллюстрации и другими снимками.
Музейная коллекция состоит в основном из публикаций зарубежной прессы: французской, английской и австрийской.
Однажды мы уже обращали внимание на то, какими глазами смотрело на Россию западное общество, причем союзное, рассчитывавшее на военную помощь в случае конфликта:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/58976.html
Новые материалы демонстрируют всё то же: диффамацию самой идеи Монархии, неуважение к Исторической России, дискредитацию ее армии, жандармерии и полиции, искусственную героизацию революционного террора и полную поддержку выступлений против законной власти, то есть по существу одобрение развязывания гражданской войны.
Вот каким был – до наступления в 1905 г. «момента истины» – этот союз в представлении французской стороны.



«Alliance!». Французский президент и Русский Царь под шестилучевой иудейско-масонской звездой. «Le Petit Journal». 12.8.1897.

А таким представлялся союз англичанам.


Император Всероссийский и Король Великобритании.

Совсем иным Император Всероссийский представлялся в Париже в 1905 г. Эту французскую карикатуру охотно воспроизвел на своих страницах венский сатирический еженедельник «Der Floh».



Важным фактором возникновения Русской смуты была неудачная Русско-Японская война. За ходом дел на Дальнем Востоке внимательно наблюдали на Западе: союзники и будущие враги.


Карикатуры из выходившего в Вене еженедельника «Der Floh». 1905 г.



Взятые в Порт-Артуре русские пленные в Японии. Рисунок из австрийского воскресного иллюстрированного журнала «Wiener Bilder».


Продолжение следует.

РЕВОЛЮЦИЯ И ТЕРРОР: ВЗГЛЯД ИЗ ЕВРОПЫ (2)


Бои в Москве. Фрагмент иллюстрации из французского журнала 1906 г.


Комментарии к коллекции журнальных вырезок


Толчком к началу революции в России и, одновременно, ее символом были события в Петербурге 9/22 января 1905 г., получившие, благодаря борцам с режимом, название «Кровавого» или «Красного воскресенья».
Это было многолюдное шествие рабочих, отправившихся к Зимнему Дворцу, чтобы вручить Царю коллективную петицию о своих нуждах.



Рисунок из журнала «Wiener Bilder». 25 января 1905 г.


В Александровском саду Петербурга. 9 января 1905 г. «Wiener Bilder». 1 февраля 1905 г.

Организовано оно было «Собранием русских фабрично-заводских рабочих», легальной организацией, созданной в тесном взаимодействии с полицией. Руководил им священник Георгий Гапон.


Священник Георгий Аполлонович Гапон (1870–1906).

Благодаря эсеровскому окружению Гапона, игравшему решающую роль при составлении совершенно неожиданной для властей петиции, а также в провокациях во время самого шествия, тот день завершился многочисленными жертвами (130 убитых и 299 раненых).


Этот и два последующих рисунка взяты из французского иллюстрированного журнала.






«Wiener Bilder». 1905 г. № 4.


Похороны жертв 9 января. «Wiener Bilder». 1 февраля 1905 г.

За спиной священника Гапона стояли, наблюдая за ним и направляя его действия, не просто революционеры и террористы (эсеры).
Эти люди, когда в Гапоне отпала нужда и более того, когда он кое-что стал понимать сам, убрали его, пытаясь инсценировать самоубийство, представив дело так, что будто бы он сам повесился. (Последняя деталь, учитывая священный сан жертвы, прекрасно маркирует организаторов ликвидации.)



Георгий Гапон в мiрской одежде.
Петр / Пинхас Моисеевич Рутенберг (1878–1942) – эсер, близкий знакомый Евно Азефа, Григория Гершуни, Ивана Каляева и др. С целью женитьбы крестился. По заданию партии состоял при Гапоне во время шествия и даже спас ему жизнь. Затем скрывался с ним за границей, где они встречались в Лениным, Кропоткиным, Жоресом и Клемансо. После возвращения в Россию организовал убийство Гапона. Во время очередной эмиграции, в Италии, совершил обряд покаяния, вернувшись в талмудизм. С началом Великой войны, живший в то время в Англии Рутенберг участвовал в создании еврейской боевой организации, а затем и «Еврейского легиона». Ненадолго вернувшись в Россию в феврале 1917-го, бежит из нее после прихода к власти большевиков. Руководил сионистским движением, был одним из организаторов Американского еврейского конгресса. Умер в Иерусалиме.
Мария Вульфовна Вильбушевич (1879–1961) – революционерка, одна из деятелей Бунда, участница зубатовской организации, благодаря чему потом ее обвиняли в пособничестве полиции, предательстве и провокаторстве. Близкая знакомая Гапона. Инициатор создания Еврейской независимой рабочей партии, действовавшей в тесном контакте с сионистами. Выехав в Палестину, была идеологом создания коллективных еврейских поселений (кибуцев). Умерла в Тель-Авиве.


Главной особенностью Смуты Пятого года был вооруженный террор против власти.
Именно он подпирал Революцию, раскручивая маховик «красного колеса», сея рознь между властью и обществом, не давая возможности их примирения, делая это абсолютно недостижимым, всякий раз срывая коросты с едва начавших затягиваться ран, превращая крутой овраг в бездонную пропасть.
Говоря о народовольцах-террористах времен Императора Александра II, мы уже обращали внимание на особенности национального состава этих банд. Террор начала 1900-х не только сохранил это лицо, но еще резче обозначил, заострил эти черты.
Руководители этих политических убийц были в основном из той же, хорошо известной нам, среды.



Герш-Исаак Гершуни (1870–1908) создатель и глава террористической Боевой организации партии эсеров.
Абрам Рафаилович Гоц (1882–1940) – известный эсер и террорист.
Мойше / Михаил Рафаилович Гоц (1866–1906) – народоволец, брат предыдущего. Идейный наставник Ивана Каляева, подготовивший его к покушению на Великого Князя Сергея Александровича, главной «виной» которого определили насильственное выселение незаконно проживавших в Москве евреев.


Из той же среды рекрутировались руководители среднего звена и рядовые террористы, а также наиболее известные пресловутые двойные агенты-провокаторы, посредничавшие между политическим сыском и революционерами; на деле же не служившие ни тем, ни другим, а обслуживающие совсем иные интересы, остающиеся до сих пор до конца не проясненными, но в основном понятными…


Евно Фишелевич Азеф (1869–1918) – руководитель партии эсеров и, одновременно, секретный сотрудник Департамента полиции. Организовал более 30 терактов, в т.ч. против своих начальников: министра внутренних дел В.К. фон Плеве, Московского генерал-губернатора Великого Князя Сергея Александровича, Петербургского градоначальника В.Ф. фон дер Лауница, главного военного прокурора В.П. Павлова. Готовил покушение на Императора Николая II.
Мордехай Гершкович Богров (1887–1911) – анархист-коммунист и секретный сотрудник Охранного отделения. Убийца Председателя Совета Министров П.А. Столыпина.


Следует при этом помнить, что речь идет не только об одиночках. Вспомним в связи с этим известные только по охоте на П.А. Столыпина «летучие отряды» Розы Рабинович, Леи Лапиной и Трауберга, «группы» Фейги Элькиной и Лейбы Либермана.
Весьма значимым обстоятельством является то, что базой этого так называемого «русского» терроризма (местом, где они укрывались, планировали свои акции, получали разнообразную, в том числе и материальную, поддержку) были страны Европы, чьи правительства находились в дружественных и даже союзнических отношениях с Россией.



Русские революционеры в Париже. Рисунок из французского журнала.


Процесс над русскими анархистами-коммунистами из группы «Безначалие» в Париже (Александр и Виктор Соколов, Софья Сперанская). Фотография.




Продолжение следует.

РЕВОЛЮЦИЯ И ТЕРРОР: ВЗГЛЯД ИЗ ЕВРОПЫ (3)


Бои в Москве. Фрагмент иллюстрации из французского журнала 1906 г.


Комментарии к коллекции журнальных вырезок


Красный политический террор в России начался в Царствование Александра II. Кульминацией его стало цареубийство, однако оружие революционеров было направлено и на ближайших сотрудников Государя.
Цель была запугать власть, парализовать ее волю, свалить и завладеть ею.
Отражение этого явления в западноевропейской прессе (по крайней мере, как это можно судить по рисункам, сопровождавшим публикации) не оставляет, как мы уже отмечали, сомнений в том, на чьей стороне были их авторы.
Одно из событий, к которому было приковано особое внимание, являлось безусловно покушение Веры Засулич, стрелявшей 24 января / 5 февраля 1878 г. в Петербургского градоначальника генерала от кавалерии Федора Федоровича Трепова (1809–1889). В конце марта преступница была, как известно, оправдана судом присяжных, что вызвало чрезвычайный энтузиазм либеральных кругов русского общества и подбадривание с Запада.



Покушение Веры Засулич на столичного градоначальника генерала Ф.Ф. Трепова. Рисунок из французского журнала 1878 г.

Не был удостоен сочувствия даже известный своим либерализмом и попустительством радикалам министр внутренних дел генерал-адъютанта М.Т. Лорис-Меликов (1824–1888), на которого столь же безрезультатно покушался 20 февраля / 3 марта 1880 г. Ипполит Млодецкий. Правда, на сей раз сам террорист был все-таки повешен.


Карикатура на графа М.Т. Лорис-Меликова после получения известия о цареубийстве на обложке венского юмористического еженедельника «Die Bombe» от 20 марта 1881 г.

С тех пор революционный террор то затухал, то вновь разгорался.
Началу Смуты Пятого года предшествовали несколько терактов.
Одним из наиболее громких было убийство 15/28 июля 1904 г. в Петербурге министра внутренних дел Вячеслава Константиновича фон Плеве (1846–1904).




Его убийца эсер Егор Сазонов (1879–1910) был схвачен на месте, предан суду.
Приговорили его к безсрочному содержанию в каторжной тюрьме. Убийца отбывал наказание в Шлиссельбургской крепости, Бутырской тюрьме и Нерчинских рудниках. В конце 1907 г. преступника перевели в Зерентуйскую тюрьму, где режим был более свободным.
Однако именно там Сазонов покончил счеты с жизнью, приняв 27 ноября / 10 декабря 1910 г. яд. Так на деле была применена догматика эсеровского социализма, заповедью которого стало: «Убивший, да убьет себя!».



Егор Сазонов после самоубийства. Фотография из французского журнала 1911 г.

А градус всё повышался. В конце концов, дошло и до убийства Царского дяди – Великого Князя Сергея Александровича (1857–1905), женатого на сестре Государыни.
Августейший Московский генерал-губернатор был убит в Кремле 4/17 февраля 1905 года.



Убийство Великого Князя Сергея Александровича. Рисунки из французского журнала.


Бомбиста схватили. Им оказался Иван Платонович Каляев (1877–1905), член Боевой организации эсеров, участник покушения на В.К. фон Плеве.
Прошлое у него было весьма подходящее: мать, урожденная Пиотровская, дочь разорившегося польского шляхтича; детство его прошло в предместьях Варшавы. Однокашником по гимназии был Борис Савинков. Имевший а аттестате единственную пятерку по «Закону Божию», Каляев был близок к староверам.



Фотография Ивана Каляева из французского журнала.

Эсеры пытались использовать теракт для своей агитационной кампании; утверждали, что Великий Князь был убит за то, что именно он, мол, настоял на вооруженном разгоне шествия 9 января в Петербурге.
В действительности же его «вина» была в том, что, как мы уже писали, он высылал незаконно заселивших Москву евреев. Вели же Каляева на теракт народоволец Михаил Гоц и эсер-провокатор Евно Азеф, который его же и выдал тем, кто проводил расследование.



Убийство Московского генерал-губернатора. Рисунок на обложке австрийского воскресного иллюстрированного журнала «Wiener Bilder» от 22 февраля 1905 г.

Великая Княгиня Елизавета Феодоровна добилась встречи с убийцей своего супруга, дала ему прощение от имени покойного и вручила Евангелие. Потом она подала прошение Императору Николаю II, призывая помиловать преступника.
Директор Департамента полиции А.А. Лопухин, известный либерал, которого впоследствии уличили в связях с революционерами, передал описание этого визита прессе. Известие было тут же распространено через Российское телеграфное агентство.
Дошедшие до Каляева публикации лишь укрепили его в преступных убеждениях, отведя от возможного покаяния.



Такой представлялась встреча Великой Княгини Елизаветы Феодоровны с убийцей своего супруга художнику из австрийского журнала «Wiener Bilder» от 1 марта 1905 г.

10/23 мая 1905 г. Ивана Каляева повесили в Шлиссельбургской крепости.


Продолжение следует.

РЕВОЛЮЦИЯ И ТЕРРОР: ВЗГЛЯД ИЗ ЕВРОПЫ (4)


Бои в Москве. Фрагмент иллюстрации из французского журнала 1906 г.


Комментарии к коллекции журнальных вырезок


А террор всё набирал обороты. Революция нуждалась в исполнителях актов, но еще больше – в бомбах.
Взрывные снаряды, призванные снести Россию, готовили люди малоопытные да к тому же в спешке. Потому часто происходили несчастные случаи, в результате которых гибли не только сами террористы, но и те, кто случайно оказывались не в то время и не в том месте.
31 марта 1904 г. в петербургской гостинице «Северная» произошел один из таких взрывов. Погиб готовивший бомбу для министра внутренних дел В.К. фон Плеве эсер-боевик Алексей Покотилов.
Место в строю сразу же занял Максимилиан Ильич Швейцер (1881–1906), сын еврея-банкира, богатого смоленского купца 1-й гильдии, член Боевой организации эсеров, специалист по изготовлению динамитных зарядов.
Швейцер заселился в ту же гостиницу «Северная», из которой вышел с целым чемоданом бомб, одной из которых 15 июля 1904 г. на Обводном канале Егор Сазонов взорвал министра.



Максимилиан Швейцер.

Однако век террориста (не только метальщика, но и производителя зарядов) короток.
После недолгого пребывания в Париже, где он занимался производством динамита, в ноябре 1904-го Швейцер вернулся в Петербург, где, скрываясь под чужим именем возглавил Боевую организацию, которой было поручено сначала убить Петербургского градоначальника Д.Ф. Трепова (в отца которого стреляла Вера Засулич), а потом Императора Николая II, Великого Князя Владимiра Александровича, министра внутренних дел А.Г. Булыгина и товарища министра П.Н. Дурново.
Дело ни в одном случае не сладилось. Сам Швейцер, поселившейся в гостинице «Бристоль» на Исаакиевской площади, погиб в ночь с 25 на 26 февраля 1905 г. снаряжая одну из бомб.
Взрыв был такой силы, что «прилегающая часть Вознесенского проспекта… была завалена досками, кусками мебели и разными вещами, выброшенными взрывом из меблированных комнат… часть вещей перекинуло в Исаакиевский сквер… там же были найдены части пальцев Швейцера».



Взрыв в гостинице «Бристоль» в Петербурге. Рисунок из английского иллюстрированного издания. 1905 г.

Пост Петербургского градоначальника считался одним из самых опасных.
Упорную охоту террористы вели за Владимiром Федоровичем фон дер Лауницем (1855–1906), занимавшим этот пост с 23 декабря 1905 г. На его жизнь покушались пятнадцать раз.
До этого он был Тамбовским губернатором, сыграл большую роль при прославлении Преподобного Серафима Саровского, во время торжеств был замечен Государем и, когда появилась такая возможность, был переведен в столицу, заняв пост, который свидетельствовал не только о Царской милости, но и безграничном доверии, которое генерал и оправдал сполна.
Во время революционных событий Владимiр Федорович всячески противодействовал террористам, открыто поддерживая монархические организации. Известно, что он вручал членский билет Союза Русского Народа Святому праведному отцу Иоанну Кронштадтскому.



Встреча чинов Полицейской управы при Петербургском градоначальстве и их жён с о. Иоанном Кронштадтским. Крайний справа градоначальник В.Ф. фон дер Лауниц. 1906 г.

(С фотографией этой связана отдельная история. Еще в 1993-1994 гг., по просьбе настоятельницы Пюхтицкого монастыря матушки Варвары, мне с друзьями довелось отбирать для копирования в Петербургском архиве кинофотофонодокументов снимки Кронштадтского Пастыря. Некоторое время спустя я показал часть из них моему другу Александру Николаевичу Соколову, правнуку В.Ф. фон дер Лауница. Он-то и опознал на этом снимке Владимiра Федоровича. Позже на выставке в петербургском Музее Достоевского, посвященной праведному отцу Иоанну, я и поделился этим открытием с ее организатором – о. Геннадием Беловоловым. Так эта фотография и заговорила…)


Петербургский градоначальник генерал В.Ф. фон дер Лауниц. Снимок из французского журнала. 1907 г.

В подготовке покушения на Петербургского градоначальника участвовали далеко не последние силы революционной преисподней.
Прежде всего, это был «Отряд Бэлы» – террористическая группа эсеров, получившая название по партийной кличке Эсфири Лапиной, поддерживавшей тесные дружеские отношения с Азефом. Весной 1909 г. она покончила жизнь самоубийством в Ницце.
Подельниками «неистовой Эсфири» были Сергей Николаевич Моисеенко, принимавший впоследствии вместе с Борисом Савинковым участие в организации покушения на Императора Николая II, а также Розалия Исааковна Рабинович, которой отведена была роль метальщицы.
После революция эта «бомбистка Роза» состояла в привилегированном Обществе бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев, жила в Ленинграде. В феврале 1938 г. ее арестовали, а в июне расстреляли.
Руководил убийством возглавлявший «Центральный боевой отряд» Лев Иванович Зильберберг (1880–1907) – известный эсер-боевик, готовивший перед тем убийство Киевского губернатора и командующего Киевским военным округом генерал-адъютанта Н.В. Клейгельса (1850–1916), а в июле 1906 г. организовывавший побег террориста Бориса Савинкова из тюрьмы. В преступной деятельности принимал участие и его брат Владимiр Иванович Зильберберг, работавший в динамитной мастерской.
Непосредственно перед самим терактом все эти персонажи неожиданно исчезли, выпустив на арену специально подобранного человека – эсера-боевика Евгения Федоровича Кудрявцева, по кличке «Адмирал». Ранее по заданию Герша Гершуни, Абрама и Мойше Гоцев он уже пытался убить П.А. Столыпина.
Изюминка же была в том, что Тамбовского экс-губернатора и уроженца той же губернии должен был убить сын тамбовского сельского священника и сам воспитанник духовной семинарии. (Подобного рода ритуал и символика прослеживаются во многих революционных акциях.)
Террористы добились своего 21 декабря 1906 г. В тот день В.Ф. фон дер Лауниц присутствовал на освящении домовой церкви в честь Св. Царицы Александры в одной из клиник Императорского института экспериментальной медицины.



Сообщение об убийстве В.Ф. фон дер Лауница из французского периодического издания.

«Когда после богослужения, – вспоминал современник, – все спускались по лестнице, какой-то молодой человек во фраке ринулся к градоначальнику и выстрелил ему в затылок из маленького браунинга. Молодой человек выстрелил себе в висок. В это же мгновение он получил удар шашкой по голове и в него дважды выстрелил полицейский».
Имя убийцы раскрыли не сразу. Фотографию его головы публиковали для опознания.




Зильберберг пробегал недолго. Его сумели захватить 9 февраля 1907 г. С сообщником Василием Сулятицким они (под вымышленными фамилиями) предстали перед Петербургским военно-полевым судом, приговорившим обоих к смертной казни. Повесили их 16 июля в Петропавловской крепости.
В некоторых публикациях утверждают, что Лев Зильберберг был русским. Но вот что мы узнаем из его биографии: жена, Ксения Ксенофонтовна Панфилова (1882–1955), тоже эсер-боевик, по национальности действительно русская, бежавшая вместе с дочерью за границу, переехала в Палестину, выучила иврит, публиковалась в еврейских газетах, издала книгу «Подруги в кибуце».
Дочь Ксения Львовна Зильберберг (1906–1952), активистка антифашистского подполья, в 1928 г. вышла замуж за итальянского публициста Эмилио Серени (1907–1977), в годы второй мiровой партизана, брата философа и публициста-сиониста, одного из основателей кибуцей в Палестине Энзо Серени (1905–1944), погибшего в концлагере Дахау.



Лев Зильберберг.

Не изменила семейным традициям и сестра террориста – Евгения Ивановна Зильберберг (1883–1942). Эта дипломированная «домашняя учительница» также была эсеркой. После ареста брата некоторое время находилась под арестом, но потом ее освободили и она выехала в Париж, где сблизилась с Борисом Савинковым, став в 1908 г. его гражданской женой. От этой связи родился сын Лев Савинков (1912–1987) – поэт, прозаик и журналист, во время гражданской войны в Испании капитан республиканской армии, а в годы второй мiровой войны участник французского Сопротивления.
В 1925 г. Евгения Ивановна вступила в третий брак, выйдя замуж за князя Юрия (Георгия) Алексеевича Ширинского-Шихматова (1890–1942). Под влиянием жены тот проделал умопомрачительную петлю, став поклонником национал-большевизма. После начала немецкой оккупации Франции князь разглагольствовал о том, что только и ждет-де удобного случая, чтобы надеть повязку с магендовидом. Успел ли он исполнить это свое желание – неизвестно, однако закончил он свою жизнь в Аушвице.

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/242274.html
Ничего не скажешь: запрограммированность просто потрясающая!
И еще, конечно, не зря говорят, что «у старых грехов длинные тени».



В.Ф. фон дер Лауниц на смертном одре. Снимок из французского журнала. 1907 г.

Император Николай II не забывал Своих верных слуг. По указанию Государя на могиле Владимiра Федоровича фон дер Лауница – за алтарем сельского храма в его имении Каргашино Тамбовской губернии (ныне это Сасовский район Рязанской области) – был установлен трехметровый гранитный крест с Голгофой.


Могила В.Ф. фон дер Лауница. Фотография из собрания А.Н. Соколова (1951–2008), правнука градоначальника.

Несмотря на протесты крестьян, после революции могила Владимiра Федоровича и его сына Александра, погибшего во время Великой войны, были осквернены и разграблены. Останки исчезли, а хрустальный гроб, в котором покоилось тело Петербургского градоначальника, использовали в качестве корыта для стирки белья.
Вдову Марию Александровну фон дер Лауниц, урожденную княжну Трубецкую, замучили в Харьковском централе. Такая же судьба была и у старшего сына Владимiра, обвиненного в монархическом заговоре. Одну из дочерей Марию отправили строить Беломорканал.
Гранитный крест на могиле, однако, устоял. О многочисленных попытках его свалить свидетельствуют до сих пор сохранившиеся на нем шрамы от тросов…



Продолжение следует.

РЕВОЛЮЦИЯ И ТЕРРОР: ВЗГЛЯД ИЗ ЕВРОПЫ (5)


Бои в Москве. Фрагмент иллюстрации из французского журнала 1906 г.


Комментарии к коллекции журнальных вырезок


Тем временем провоцировавшаяся самой безсоветной лживой пропагандой Красная Смута, сопровождавшаяся безпощадным революционным террором, полыхала по всей стране.


«Народ пробуждается». Обложка австрийского еженедельника «Der Floh». № 4. 1905 г.

Подписи под рисунками в иностранной прессе (фотографий с места событий почти что не было, да и невыразительными были они) пестрели разными, малоизвестными европейскому обывателю, названиями населенных пунктов.


Разгон демонстрации в Курске. «Wiener Bilder». 15 марта 1905 г.


Сражение с протестующими в Варшаве. «Wiener Bilder». 1905. № 6.

В журналах не стеснялись сгущать краски.


Расправа народа с представителями режима. «Wiener Bilder». 1905. № 5.


Обыск у рабочего. «Wiener Bilder». 1905. № 10.


Казаки тащат арестованного революционера в участок. Рисунок из английского журнала.


Центр секретной полиции в Вильне. Рисунок из английской периодики.

Кульминацией Революции Пятого года было вооруженное восстание в Москве, проходившее с 7/20 по 18/31 декабря 1905 года.


Русские офицеры участвуют в революционном шествии в Москве. Рисунок из английского иллюстрированного издания.


Подготовка к вооруженному восстанию. Рисунок из английского журнала.

В дни восстания, докладывал Московский генерал-губернатор генерал-адъютант Ф.В. Дубасов, в городе погибло:
солдат, казаков и офицеров – 15; полицейских – 23; дворников и сторожей – 16.
Убито в бою в «толпах мятежников»: мужчин – 93; женщин – 2.
Убито гражданских «случайно» и при артобстрелах, чья принадлежность к мятежникам невыяснена: мужчин – 223; женщин – 48; детей: мальчиков – 21; девочек – 6.
Всего: «Чинов и должностных лиц убито 54, ранено 119. Частных лиц убито 393, ранено 691».



Казаки атакуют восставших москвичей. Рисунок из французского журнала.

Сумевшему прекратить кровопролитие и водворить в Москве мирный порядок генерал-адъютанту Ф.В. Дубасову, уже вышедшему в отставку, потерпевшие поражение революционеры продолжали мстить
В годовщину восстания, 2 декабря 1906 г., по прогуливавшемуся по Таврическому саду в Петербурге Федору Васильевичу два боевика из «летучего террористического отряда» сделали 13 выстрелов, а двое других бросили начиненную гвоздями бомбу.
Однако Бог хранил генерала: оглушенный и раненый, он всё же остался живым. Причем, обратился к Государю с просьбой помиловать приговоренных к смерти террористов.



Генерал-адъютант Федор Васильевич Дубасов (1845–1912).

Федор Васильевич скончался в Петербурге 19 июня 1912 г. и был погребен на Тихвинском кладбище Александро-Невской Лавры. Император Николай II выразил личное соболезнование семье почившего.
Сразу же после прихода к власти большевики уничтожили могилу Ф.В. Дубасова (лучшее свидетельство тому, что родство красных всех мастей выше любых политических разногласий).
И хотя музейные работники еще в середине 1990-х установили место захоронения спасителя Москвы от революционного безпредела, его могила остается и до сей поры невосстановленной…



Окончание следует.

РЕВОЛЮЦИЯ И ТЕРРОР: ВЗГЛЯД ИЗ ЕВРОПЫ (6, окончание)


Бои в Москве. Фрагмент иллюстрации из французского журнала 1906 г.


Комментарии к коллекции журнальных вырезок


Одновременно с завершением в 1907 г. Русской Смуты красный политический террор полностью не затух, давая о себе знать, пусть и не в столь массовой форме, по крайней мере, до самого начала Великой войны.
Тому есть немало свидетельств. Приведем одно из них, используя серию хранящихся в музее «Наша Эпоха» вырезок из парижского иллюстрированного еженедельника «L`Illustration». (Издание это, в отличие от большинства других, считалось консервативным и патриотическим. Редакция стояла на позициях защиты христианских ценностей, считаясь в годы франко-русского союза даже русофильской.)
Сам набор вырезок связан со взрывом в ночь с 8 на 9 декабря 1909 г. в Петербурге, в результате которого был убит начальник Петербургского Охранного отделения полковник Сергей Георгиевич Карпов, развивший перед этим активную деятельность не только против эсеров, но и большевиков.



Начало статьи из «L`Illustration». Paris. 1910. № 10.

Убийство было спланировано боевым крылом партии эсеров. Разрабатывал его Борис Савиков. Осуществил акцию член ЦК партии Александр Петров, скомпрометировавший себя связями с Охранным отделением.
По существу это была привычная схема (достаточно вспомнить Азефа или Богрова), пусть, конечно, и более мелкого масштаба.



Александр Алексеевич Петров (1882–1910).

Само преступление произошло в доме № 25 по Астраханской улице на Выборгской стороне Петербурга в снятой загодя Петровым квартире, в которую тот заманил полковника якобы на конспиративную встречу.


Полковник Сергей Георгиевич Карпов (1864–1909).

Заранее установив взрывное устройство, боевик и привел его в действие, замкнув электрическую цепь установленной снаружи здания кнопкой.
В 11 часов 4 минуты вечера прогремел взрыв.




Начальник Охранного отделения был убит на месте, а сопровождавший его чин Охраны тяжело ранен.



Тело полковника С.Г. Карпова было обезображено до неузнаваемости. Ноги были найдены в нижней квартире.



Установить личность помог обнаруженный серебряный портсигар.



Убийца почти сразу же был задержан городовым и дворниками. Установили и его личность.
9 января 1910 г. в Трубецком бастионе Петропавловской крепости Петербургский военно-окружной суд приступил к слушанию дела.
Защищали Петрова присяжные поверенные А.С. Зарудный, М.Л. Мандельштам и С.Е. Кальманович.



Александр Сергеевич Зарудный (1863–1934) – защитник на процессах Боевой организации эсеров (1905), лейтенанта П. Шмидта и других участников восстания на Черноморском флоте (1906), в связи с подготовкой покушения на Императора Николая II (1907), Бейлиса (1913). Его брат Сергей был сослан в 1887 г. в Сибирь по делу о покушении народовольцев на Императора Александра III, по которому проходил и сам Александр Зарудный. В 1917 г – министр юстиции Временного правительства. Курировал следствие по делу большевиков, обвинявшихся в госизмене, организации восстания и шпионаже в пользу Германии. Настаивал на скорейшем аресте скрывавшегося Ленина. Несмотря на это, в советское время Зарудный был членом Президиума коллегии адвокатов в Ленинграде и юрисконсультом ленинградского отделения Всесоюзного общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев, по ходатайству которого ему в 1933 г. была назначена персональная пенсия.
Лев Моисеевич (Моисей Лейбович) Мандельштам (1866–1939) – член ЦК партии кадетов (1905). Защищал Н. Баумана, Г. Гершуни, И. Каляева, заявив, что «правительство само толкает людей на террор». После 1917 г. покинул Россию, но затем вернулся. В 1928 г. был принят в Московскую губернскую коллегию защитников. В 1939 г. был арестован, умер в Бутырской тюрьме «от упадка сердечной деятельности» Дядя поэта Вадима Шершеневича.
Самуил Еремеевич Кальманович (1858–1939) – известный адвокат; масон в петербургской ложе «Полярная Звезда» (1908), созданной Великим Востоком Франции; член комитета Общества просвещения между евреями в России (1911). Среди его подзащитных был эсер-максималист А.М. Устинов (племянник П.А. Столыпина), а его помощником в 1910 г. состоял Мордка Богров – убийца премьер-министра. После революции Кальманович жил в Эстонии и Берлине, откуда в 1924 г. приехал в СССР. Автор воспоминаний «Царская расправа» (М. 1928). Скончался в Москве. Дочь Эмилия была замужем за литератором-эмигрантом Иваном Степановичем Коноплиным (1894–1953), агентом ОГПУ-НКВД.


Все ухищрения адвокатов в таком совершенно очевидном деле, разумеется, не помогли. Петрова приговорили к смертной казни через повешение.
В ночь на 12 января в камеру смертника пришли представители прокуратуры и крепостной администрации.
Петров попросил написать письмо жене и родным. Просьба была удовлетворена.



Жена Петрова.

На предложение пригласить священника осужденный ответил отказом.
В сопровождении воинского отряда Петров был препровожден на Лисий Нос, где приговор привели в исполнение.



Прощальное письмо Александра Петрова.

Количество жертв этого кровавого красного террора (от губернаторов до сцепщиков вагонов) времен Первой Смуты, заслоненного вскоре гораздо более многочисленными кровавыми жертвами гражданской войны, до сих пор точно не известно, хотя общее представление об этом дают напечатанные в 1908-1914 гг. по инициативе русских монархистов 14 выпусков «Книги Русской Скорби», в состав которых вошли некрологи убиенных и синодики для их молитвенного поминовения.
В том едином потоке соединилась Царская кровь Романовых и простолюдинов.
Выбраковке «человеческого материала», производившейся опьяненной революционной головкой, уже не было предела. Начав, им уже невозможно было остановиться…



Обложка пятого тома «Книги Русской Скорби» (1908) работы художника В.М. Васнецова.

Из противостояния с Революцией и Террором Русская Монархия тогда вышла победительницей. Но не полной. Противник не признал свою неправоту и каяться не собирался.
Укрывшись в подполье и сбежав в Европу, он лишь отложил свои новые попытки штурма до лучших времен…

СВИДЕТЕЛЬ «РУССКОЙ АГОНИИ» РОБЕРТ ВИЛЬТОН (19)




В чужом пиру похмелье


«Читая романы, она так увлеклась их запутанной интригой, что решила сама сделать из своей семейной жизни роман […] Игра эта затягивала ее еще глубже, чем она этого хотела, а потом, стараясь выпутаться из нее с помощью новых ухищрений […], она попадала в свои собственные сети…»
Вальтер СКОТТ.


Участие в расследовании цареубийства было хотя и важным, однако не единственным и, конечно, не основным занятием Роберта Вильтона в 1919 году. Его близкий знакомый Н.Н. Чебышев писал о нем в некрологе: «В качестве корреспондента “Таймс” состоял при армии Колчака» («Новое Время». Белград. 27.1.1925).
Посылать материалы в газету он мог либо через штаб Британской военной миссии в Сибири, либо через английских дипломатов.
Не со всеми соотечественниками у Вильтона, однако, складывались хорошие отношения. С генералом Альфредом Ноксом у него, к примеру, возникли серьезные разногласия, которых вроде бы не должно было бы быть, учитывая полностью совпадающую с вильтоновской, позицию генерала по поводу цареубийства и его организаторов в февральском донесении 1919 г. в Военное министерство, а также взаимопонимание Нокса и Дитерихса, по просьбе которого англичанин заказал в Библейском обществе 100 тысяч экземпляров Священного Писания на русском языке для вручения добровольцам созданных осенью 1919 г. по мысли Михаила Константиновича Дружин Святого Креста (В.Н. Иванов «В гражданской войне. Из записок омского журналиста». Харбин. 1921. С. 26, 35).



Генерал Нокс с генералом Р. Гайдой на военном параде в Екатеринбурге.

Автор уже не раз цитировавшейся нами книги английский журналист и исследователь Филипп Найтли пишет:
«Вильтон, будучи настроен антибольшевицки и являясь твёрдым сторонником интервенции, был шокирован увиденным; в частной переписке с редактором он писал: “Ситуация здесь совершенно ужасная, гораздо хуже, чем мы можем себе представить, и почти всё это – результат противоречивых мнений, господствующих среди союзников. Похоже, этот мiр сошёл с ума, и я уже перестаю удивляться количеству глупостей, творимых в отношении России” (Архив “Таймса”).
Ничего из вышеприведённого не было опубликовано “Таймс”, т.к., как она впоследствии признавала, “британское общественное мнение, во многом благодаря самой “Таймс”, было настроено враждебно к ним [большевикам], и воспринимало их, как заговорщиков, которые, впрочем, долго не продержатся». (“The History of The Times. The 150-th Anniversary and Beyond. 1912-1948”. Vol. IV. Part 1. N.Y. 1952. Р. 467.) Поэтому любому мнению о том, что интервенция была ошибкой, или что она велась кое-как, не было места на страницах газеты. […]
Вильтон, человек газеты “Таймс”, направил сообщение, в котором сообщал, что отправляется верхом из Владивостока, “чтобы присоединиться к кавалеристам, устремляющим атаки вглубь территории” (вероятно, рассчитывая впоследствии победоносно въехать на коне в Москву [sic!]).
Его связь с редакцией была по меньшей мере ненадежна, и он загубил любой шанс на объективную репортерскую работу после того, как присоединился к штабу одного из белых генералов. Его журналистская деятельность уступила место политическому интриганству, пока, наконец, начальник британской военной миссии, генерал-майор Альфред Нокс, не написал ему чрезвычайно грубое письмо, а Военное министерство поддержало требования Нокса отозвать Вильтона.
Последний жаловался “Таймс” на существование заговора против него, однако очевидно, что активное участие Вильтона в интервенции на стороне различных белых элементов снижало его ценность, как военного корреспондента, практически до нуля (Архив “Таймса”)» (Phillip Knightley «The First Casualy» N.Y. 1975. Р. 159, 162. Перевод Николя Д.).
Тут же в книге приводится и само упомянутое письмо генерала:
« Г-н Роберт Вильтон!
Я был бы весьма признателен Вам, если бы Вы соизволили заниматься Вашими собственными делами в качестве корреспондента «Таймс» и воздержались от вмешательства в мои дела, за которые отвечаю только я.
Вы неоднократно высказывали членам моей миссии Ваше мнение обо мне и моей деятельности. Вчера Вы посетили склады Красного Креста, высказав непрошенные советы о надлежащем распределение хранящихся там товаров. Вы не имеете права находиться рядом с этими складами. Критиковать мои приказы перед людьми, работающими под моим командованием, является дерзостью с Вашей стороны.
Меня совершенно не волнует то, что Вы пишете в Вашей газете, однако если я ещё раз услышу, что Вы ведёте агитацию против меня [среди работников] моей миссии, я сообщу все подробности на родину.
Альфред Нокс».



Генерал-майор Альфред Нокс.

Сам Филипп Найтли, говоря о своем соотечественнике и коллеге, предстает перед нами будто напрочь лишенным хваленой английской выдержки и невозмутимости. Он даже о географии забыл, утверждая, что из Сибири Вильтон намеревался, мол, «победоносно» въехать на коне не куда-нибудь, а аж в саму Москву!
«Один из белых генералов» – это, конечно, М.К. Дитерихс, а «политическое интриганство» – это свое особое, отличное от тогдашней сиюминутной позиции официального Лондона, мнение корреспондента «Таймс» о происходящем в России и его взгляд на цареубийство, основанный не на политических интересах, а на выводах следствия. Всё это, по мнению Найтли – в отличие от современников Вильтона знавшего, что было после, – превращало его будто бы в ненадежного необъективного свидетеля
Однако, несмотря на наличие документов, природа этого конфликта (между генералом и журналистом) остается всё еще недостаточно ясной. Всё это похоже на использование какой-то частной размолвки для постановки самых радикальных общих выводов, тем более, что, судя по всему, никакой серьезной реакции на это письмо со стороны редакции «Таймс» не последовало.
Некоторый свет на суть конфликта, возможно, проливают вот эти слова из уже приводившегося нами некролога близкого друга журналиста: «…Нелепость попустительства Европы, ее иллюзии найти компромисс с советами расценивались Уильтоном так, как будто он был офицером Белой армии» («Новое Время». Белград. 27.1.1925).
Кое-что проясняет вышедший вслед за книгой Филиппа Найтли опус «Досье на Царя» (1976), авторы которого британские журналисты Энтони Саммерс и Том Мангольд уже совершенно не в силах совладать с шилом, торчащим из их мешка.
«Испортив отношения с британской командой, – комментируют они информацию, полученную у Найтли, – Вильтон открыто примкнул к российской контрреволюции, которая в то время побеждала, став де факто сторонником генерала Дитерихса. Оба разделяли взаимную ненависть к большевизму и Германии, но, прежде всего, к евреям […]
Вильтон стал сторонником версии расстрела в Доме Ипатьева, не дожидаясь окончания следствия. […] В 1920 году им было напечатано много статей относительно расстрела в стенах Дома Ипатьева, сопровождаемых ядовитыми антибольшевицкими и антисемитскими комментариями. […]
Но в 1920 году статьи Вильтона о расстреле Романовых были популярны. Статьи, и более поздняя книга, основанная на них, были главными факторами в распространении версии расстрела Романовых, на территории Великобритании».
Именно это последнее обстоятельство (популярность среди читателей) сильнее всего их и безпокоило. В целом же все эти претензии авторов пресловутого «Досье» свидетельствуют скорее о них самих…
Еще один круг общения Роберта Вильтона среди его соотечественников в то время составляли дипломаты.
Одним из них был британский консул в Екатеринбурге Томас Хильдебранд Престон (1886–1976):

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/234149.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/235787.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/236299.html

Другим был Чарльз Нортон Элиот (1862–1931), получивший назначение на пост Верховного комиссара и генерального консула в Сибири 16 августа 1918 г. На этой должности он оставался вплоть до поздней осени следующего года.
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/235123.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/236299.html

Именно у него секретарем служил Ч.С. Гиббс, ему же 5 октября 1918 г. было приказано выехать из Омска в Екатеринбург с «ознакомительной миссией, касающейся Императорского Семейства», что свидетельствует, возможно, о том, что сведениями, полученными от консула Престона, были по каким-то причинам не удовлетворены.
Наконец с еще с одним английским дипломатом – Майлсом Лэмпсоном (1880–1964), сменившим 8 ноября 1919 г. Элиота на его посту, а потом (со 2 марта по 15 апреля 1920 г.) бывшим британским временным поверенным в Пекине, Роберт Вильтон был тесно связан в период его участия в спасении Царских Реликвий и документов следствия на заключительном перед выездом в Европу этапе, когда они вместе с Н.А. Соколовым и генералом М.К. Дитерихсом вынуждены были оставить пределы России.

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/236299.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/237124.html

Были в то время в Сибири и другие дипломаты союзников, не игравшие, впрочем, особой роли. Близко знакомый с положением дел в Сибири генерал А.Н. Гришин-Алмазов на политическом совещании в Яссах в ноябре 1918 г. оценивал их уровень не очень высоко: «Только консулы в Иркутске: генеральный консул Harris, французский Bourgeois, остальных не знаю, пользовались симпатиями чехов, которые не разбирались в их полномочиях. Держались вызывающе и беседовали особенным тоном (широко занимались спекуляцией. Торговые консулы – парикмахеры или учителя языков – тоже держались вызывающе» («Дневник П.Н. Милюкова. 1918-1921». М. 2005. С. 261).


Верховный комиссар и генеральный консул в Сибири Чарльз Элиот (в центре) с представителями Белой армии, Чехо-Словацкого корпуса и союзников. В первом ряду крайний справа генерал М.К. Дитерихс. Омск. 1919 г. Из собрания А.А. Васильева.
Внизу на увеличенном фрагменте снимка – справа от Элиота генерал-лейтенант М.В. Ханжин; слева – генерал Я. Сыровы (командующий Чехо-Словацким корпусом). Сразу же за Элиотом стоит Роберт Вильтон.



Вернемся, однако, к екатеринбургскому консулу Томасу Престону, с которым у Роберта Вильтона, были, судя по всему, тесные контакты.
Главной задачей Престона, поставленной ему Военным министерством, было следить за добычей русской платины, однако в силу местоположения консульства, он неожиданно оказался в центре событий, связанных с содержанием в заключении и убийством Царской Семьи. Именно поэтому английские исследователи до сих пор находят новые документы по Царскому делу среди файлов, маркированных «платиной». Эти находки, как полагают, отчасти могут компенсировать утрату многих ценных свидетельств, сожженных Престоном в консульстве, в опасный период гражданской войны.

http://forum.alexanderpalace.org/index.php?PHPSESSID=8ccdd48f495e041ecbfcf977bf183f53&topic=1514.msg236813#msg236813
Некоторые современные исследователи считают, что именно Р. Вильтон «первым утвердил легенду об альтруизме Т. Престона», предоставив тем самым ему своего рода «алиби».
https://stzverev.ru/archives/245
См. также:
https://stzverev.ru/archives/664
В качестве доказательства автор этой версии (С.В. Зверев) приводит две цитаты из первого лондонского издания книги Вильтона 1920 г.:
«Британский консул (г-н Престон), благородно оставаясь на своём посту на протяжении красного террора, оказав неисчислимую помощь жертвам большевицкого гнета, не смог сделать всё, чтобы облегчить страдания и мучения Романовых» (р. 31).
«Князь Долгорукий остался некоторое время в Екатеринбургском доме предварительного заключения. Он был часто в связи с достойным г-м Престоном, пытаясь облегчить страдания пленников в доме Ипатьева. Возможно, это ускорило его конец. Мы знаем, что британскому консулу угрожали смертью, если он ещё будет “вмешиваться”» (р. 130).
Однако Престон действительно оказывал помощь многим, так или иначе связанным с Царской Семьей: и Жильяру, и Гиббсу, и баронессе Буксгевден. Делал он это, как мы уже писали, не из чистого альтруизма, а по прямому приказу вышестоящих лиц.
При этом нужно еще понять, почему в последующих изданиях книги Р. Вильтон исключил упоминания о Престоне. Это отнюдь не произвол (как предполагают) переводчика русского берлинского издания 1923 г., а непосредственная воля автора, поскольку и в парижском 1921 года, переработанном самим Вильтоном, имя консула также отсутствует.
В приложении к одному из изданий известной книги Йена Ворреса «Последняя Великая Княгиня» (М. 1998. С. 397-401) приведен, с некоторыми небольшими комментариями, один весьма важный для нас документ:
«Привожу копию письменного свидетельства, данного под присягой Томасом Г. Престоном (ныне сэр Томас Г. Престон), британским вице-консулом в Екатеринбурге (Россия), где Hиколай II и Его Семья были зверски убиты коммунистами в июле 1918 года. Этот документ, датированный 22 января 1960 года, подтверждает всё, что Великая княгиня Ольга Александровна сказала по поводу утверждения госпожи Андерсон, будто она является Великой Княжной Анастасией Hиколаевной.
“Я, ТОМАС ГИЛЬДЕБРАHД ПРЕСТОH, проживающий по адресу Пикадилли, 106, Лондонское графство, под присягой заявляю следующее:
1. В сентябре 1913 года я был назначен британским вице-консулом в Екатеринбурге (Россия). Территория, на которой я осуществлял консульские полномочия, была обширной, поскольку охватывала Урал до города Перми на западе и Акмолинскую область и Западную Сибирь на востоке. Позднее я был возведен в ранг консула, и мои полномочия увеличились.
2. После отъезда из России сэра Джорджа Бьюкенена, посла Великобритании, в самом начале революции, я не получил никаких указаний (телеграф работал нерегулярно) покинуть свой пост, и у меня не оставалось иного выбора, кроме как продолжать выполнять свои обязанности, тем более, что, в качестве главы дипломатического корпуса, я нес ответственность за безопасность всех иностранных подданных, проживающих там. В силу этого я стал свидетелем, пожалуй, самого страшного в новейшей истории террора. Я оставался в Екатеринбурге вплоть до освобождения города 25 июля 1918 года частями Сибирской (Белой) Армии и мятежными отрядами чехов, а затем – до июня 1919 года, когда я отправился на Дальний Восток с остатками вооруженных сил Колчака. С самых первых дней большевицкой революции – с октября/ноября 1917 года – я был единственным официальным представителем Великобритании на территории от Москвы, где нашим представителем являлся сэр Брюс Локхарт, и до Владивостока на Дальнем Востоке, где британским консулом был мистер (впоследствии сэр Роберт) Ходжсон, которого я сменил на этом посту осенью 1919 года. Британская военная миссия, возглавляемая генералом сэром Альфредом Hоксом, прибыла в Екатеринбург вскоре после разгрома большевицкой армии в июле 1918 года, когда в городе были уже восстановлены нормальные условия жизни.
3. После большевицкого государственного переворота в октябре 1917 года я обратился к Уральскому совету, который отказался признать меня в качестве британского консула ввиду того, как заявили представители совета, что мой посол уехал из России, и, по слухам, британские войска намеревались высадиться в районе Архангельска. Я объяснил, что, в качестве главы дипломатического корпуса, представляю интересы всех иностранцев, включая граждан нейтральной Скандинавии, и в качестве такового я впоследствии смог установить деловые отношения с Уральским советом.
4. В начале апреля 1918 года до нас в Екатеринбурге дошли слухи, что советские власти как в Москве, так и в Екатеринбурге проявляют безпокойство в отношении русской Императорской Семьи, находившейся в то время в заточении в Тобольске. Предполагалось, что Ее присутствие вызывает монархические чувства и что могут быть предприняты попытки позволить Ей скрыться. В середине апреля Янкель Свердлов, председатель Центрального исполнительного комитета в Москве, под германским давлением (со стороны графа Мирбаха, германского посланника, впоследствии убитого) направил в Тобольск комиссара Яковлева с поручением доставить Императорскую Семью в Москву с целью принудить Царя подписать Брест-Литовский договор с немцами. Однако Яковлев вел двойную игру: выполняя требование немцев вывезти Императорскую Семью из Тобольска, он одновременно пошел навстречу пожеланиям Уральского совета и позволил ему арестовать Императорскую Семью по пути в Екатеринбург.
5. 30 апреля 1918 года Император, Императрица, Великая Княжна Мария, доктор Боткин и трое слуг – Анна Демидова (комнатная девушка Императрицы), Чемодуров (лакей Императора) и Седнев – прибыли в Екатеринбург. Уральский совет попытался сохранить в глубокой тайне приезд Императорской Семьи в Екатеринбург. Однако известие об этом вскоре просочилось наружу и на станции Екатеринбург-1, куда подошел Императорский поезд, а затем и около дома Ипатьева, куда должны были поместить Царскую Семью, собралось значительное количество любопытных. Чтобы не привлекать внимание толпы, власти отогнали поезд на станцию Екатеринбург-2 (товарная станция), направив туда автомобили, чтобы погрузить в них приехавших. По поводу большевицких чиновников, которые сыграли ведущую роль в этих трагических, но исторических событиях. Членами президиума Екатеринбургского совета были Белобородов (председатель), Сыромолотов, Голощекин, Сафаров, Войков и Чуцкаев. Чуцкаев не всегда упоминался в качестве члена президиума, но действовал, как заместитель Белобородова; именно с ним я встречался почти ежедневно, когда делал представления по поводу безопасности и обращения с Императорской Семьей. Из других членов президиума я много лет был знаком с Сыромолотовым в связи с горно-рудной промышленностью. С Войковым я тоже был прежде знаком. Что же касается Голощекина, который до революции был помощником зубного врача, то после убийства Императорской Семьи я имел с ним весьма неприятную встречу на Екатеринбургском телеграфе.
6. 23 мая Царевич и три Его остальные Сестры приехали в Екатеринбург и под конвоем были доставлены в дом Ипатьева, где и присоединились к Своим Родителям. Через несколько часов в дом Ипатьева были также отправлены повар Харитонов и лакей Трупп. Госпожа Шнейдер, графиня Гендрикова и генерал Татищев со станции были увезены прямо в тюрьму. Швейцарец г-н Жильяр, учитель французского языка, и мистер Гиббс, учитель английского языка, а также баронесса Буксгевден, фрейлина Императрицы, были освобождены: им сообщили, что они больше не нужны. Князь Долгоруков, который приехал вместе с первой группой узников в апреле, был тотчас брошен в тюрьму, а затем расстрелян. Я получил от него несколько посланий, написанных карандашом, в которых он умолял меня вступиться за Императорскую Семью. Чтобы не компрометировать его, я ему ни разу не ответил, но он, по-видимому, знал, что я ежедневно делал представления Уральскому совету, чтобы помочь Царю и Его Семье. Баронесса Буксгевден, мистер Гиббс и месье Жильяр часто приходили ко мне в консульство и мы целыми часами обсуждали возможности и способы спасения Царской Семьи. При наличии десятитысячного гарнизона, состоявшего из красноармейцев, в условиях, когда красные шпики прятались за каждым углом и в каждом доме, предпринять что-то вроде попытки спасти Императора и Его близких было бы безумием, чреватым самыми ужасными последствиями для Императорской Семьи. Мои усилия поневоле ограничивались ежедневными визитами к товарищам Чуцкаеву и Белобородову. Чуцкаев неизменно заверял меня, что об Императорской Семье заботятся и что Их жизни вне опасности. Он также уведомил меня, что мое вмешательство необоснованно и возмутительно, на что я возразил, что предпринимаю эти шаги ввиду родственных уз, связывающих Царя с английской Королевской Семьей.
7. В мае 1918 года число Членов Фамилии Романовых увеличилось благодаря прибытию в Екатеринбург Великой Княгини Елизаветы Федоровны, сестры Императрицы, Великого Князя Сергея Михайловича, двоюродного дяди Императора, Князей Игоря, Иоанна и Константина Константиновичей, сыновей Великого Князя Константина Константиновича, а также князя Палей. Однако все они были отправлены в поселок Алапаевск, расположенный неподалеку от Екатеринбурга, и в ночь с 17 на 18 июля были брошены большевиками живыми в шахту, где некогда добывали железную руду, а вслед им швырнули камни и булыжники.
8. Я уже отмечал, что любая попытка похитить Императорскую Семью и затем спасти Ее была бы безумием, чреватым самыми ужасными последствиями для Членов Самой Семьи, и что, помимо небольшой горстки монархистов, практически никого не интересовала судьба Императора и Его Семьи. Это отчасти объясняется тем, что мы жили в условиях неслыханного террора, когда десятки тысяч людей хладнокровно убивали, а жители города, по существу, заботились лишь о собственной судьбе. Hе могу себе представить, чтобы в такой атмосфере какое-то лицо, – тем более лицо, имеющее отношение к убийству – стало бы рисковать собственной жизнью, пытаясь спасти одного, причем не самого главного Члена Императорской Семьи, даже если допустить, что человек этот остался жив после злодеяния, совершенного в подвале дома Ипатьева. Судя по тому, что я слышал в то время и на основании свидетельств, полученных судебным следователем по особо важным делам Соколовым, человеком безупречной репутации, такого я ни на минуту не допускаю.



Один из знакомых Роберта Вильтона – журналист и историк Бернард Пэрс (1867–1949), во время гражданской войны британский представитель при адмирале А.В. Колчаке, автор воспоминаний «My Russian Memoirs», вышедших в 1931 г. в Лондоне.

9. Что касается книги, озаглавленной ‘Я, Анастасия’, которая написана лицом, утверждающим что она является дочерью покойного Императора, то я хотел бы обратить внимание на следующие несуразности, которые, на мой взгляд, делают неубедительными свидетельства, приводимые автором и претенденткой [на роль Великой Княжны].
10. Hа стр. 64 упомянутой книги, в третьем абзаце, в третьей строке указывается: ‘Была еще ночь, было темно, хоть глаз выколи’. Общеизвестно, что в России в середине лета (т.е. в июле) в Екатеринбурге, как и в Петрограде, стоят белые ночи, и достаточно светло, чтобы читать и фотографировать [Г-н Престон ошибается. Переводчик, житель С.-Петербурга, свидетельствует, что сегодня (как и вчера и позавчера – вот уже около месяца), в ночь с 13 на 14 июля было темно. Белые ночи давным-давно кончились.]. И на той же странице, в последнем абзаце, на третьей строчке мы находим такую фразу: ‘Шоферу было трудно отыскать дорогу в темноте’ – еще одно вопиющее противоречие с фактическими условиями освещенности.
11. Что же касается некоего Франца Свободы, который утверждает, будто он спас оставшуюся в живых, но раненную Великую Княжну Анастасию из дома Ипатьева и отвез ее в соседний дом на телеге своего знакомого, то показания Свободы наиболее важные из всех свидетельских показаний. Привожу свои соображения относительно показаний Свободы, которые, на мой взгляд, не выдерживают никакой критики по следующим причинам:
12. Во-первых, зачем австрийскому военнопленному заботиться, с огромным риском для собственной жизни, о судьбе Императора государства, с которым его родина воевала?
13. Во-вторых, Свобода сочиняет небылицу о каком-то ‘Г’ (имя его он не называет потому, что человек этот до сих пор живет в СССР), который, по его утверждению, был руководителем Чека и помог ему связаться с Царем на предмет его освобождения. В условиях террора, свирепствовавшего в Екатеринбурге в то время и дикую, фанатическую ненависть к Династии Романовых со стороны Екатеринбургской Чека, состоявшей преимущественно из евреев, у которых были причины ненавидеть Царский режим, предательство со стороны одного из ее сотрудников – к примеру, ‘Г’ – немыслимо. Кроме того, являясь британским консулом, я был чрезвычайно хорошо информирован относительно всего, что происходит, и почти наверняка узнал бы о мнимой деятельности Свободы, если бы таковая действительно имела место.
14. В-третьих, и это самое существенное, в ночь злодеяния был объявлен комендантский час, согласно которому никому не разрешалось появляться на улице после 8 часов вечера. Hи один человек, которому была дорога жизнь, не посмел бы нарушить его. И при таких обстоятельствах нам предлагают поверить, будто Свобода и его ‘знакомый’ сумели раздобыть лошадь и телегу, [проникнуть] в дом Ипатьева, опознать и вынести раненную Анастасию (которую они никогда прежде не видели), чтобы отвезти ее в один из соседних домов, когда каждый дом в округе находился под неусыпным надзором вездесущих агентов Чека.
15. Hаконец, в его заявлении, сделанном под присягой, Свобода (страница 69, абзац 4 книги) утверждает: ‘Два-три дня спустя по Екатеринбургу разнесся слух об исчезновении Анастасии, и по всему городу начались обыски. Я также помню, что было приказано обыскать и окружающую местность, но поиски не дали результатов’. Показания Свободы по этому поводу подтверждают другие лица, а именно А. Роше (стр. 70 книги) и на странице 72, строка первая, где утверждается, что ‘большевики расклеили афиши, в которых сообщалось об исчезновении Великой Княжны’. Я категорически отрицаю эти рассказы. В это время я занимал свою должность в Екатеринбурге, а также ездил в Пермь, когда генерал Пепеляев вместе со своей Сибирской армией отбил этот город у красных; затем поехал в Владивосток, находящийся на Дальнем Востоке. Однако я ни разу не слышал ни слухов, ни сообщений о спасении Великой Княжны, не видел и афиш, в которых об этом сообщалось.
16. Я полагаю, что искажения общеизвестных фактов, упомянутые выше, а также неубедительный рассказ Свободы, одного из самых важных свидетелей, не может не вызвать недоверие и к остальным свидетельствам, приводимым автором в ее книге; факт этот лишь укрепляет мое убеждение, что Великая Княжна Анастасия погибла вместе с остальными Членами Русской Императорской Семьи в ночь с 16 на 17 июля 1918 года”.

ПРИВЕДЕH К ПРИСЯГЕ
по адресу Воберн Сквер, 18,
Лондонское графство

Т.Г. ПРЕСТОН (подпись)».

Верить абсолютно всему, что излагается в официальных показаниях, пусть даже и данных под присягой, разумеется, не приходится, однако и отрицать всё огульно, не с фактами в руках, а противопоставляя этому одни лишь версии (хотя и они сами по себе имеют полное право на существование) – вряд ли всё это приблизит нас к постижению истины.
«Так выглядит» – еще не значит, что в действительности всё так и было…



Продолжение следует.

СВИДЕТЕЛЬ «РУССКОЙ АГОНИИ» РОБЕРТ ВИЛЬТОН (20)




Умысел или просчет?


«– ...И сорвал торжественное открытие Дворца Бракосочетания. Затем, на развалинах часовни...
– Простите... часовню... тоже я развалил?
– Нет, это было до вас – в четырнадцатом веке».

«Кавказская пленница» (1966).


…И вот тут мы подходим к выявившемуся, в особенности после февральского переворота 1917 г., весьма важному обстоятельству: отсутствию у Лондона по отношению к России единой выверенной и последовательной политики.
Судя по далеко не полным, отрывочным и часто при этом пристрастным, свидетельствам о деятельности британских дипломатов во время революции и гражданской войны, она, особенно в представлении многих современных отечественных исследователей, является чуть ли не враждебной сначала по отношению к Царю, потом – к «национальной России», и при этом благожелательной к большевикам.
Пишущие так, как правило, опираются на свидетельства очевидцев, не учитывая, что всю линию выстраивают они, исходя из реалий позднейшего времени, когда всё так и было на самом деле, упуская (преднамеренно или нет) начало.
В качестве примера приведем того же екатеринбургского консула Томаса Престона, который начинал с того, что демонстрировал большевикам заинтересованность Королевского правительства в судьбе Царской Семьи, потом оказывал всяческую поддержку адмиралу А.В. Колчаку, опекал оставшихся в живых Царских слуг.
Числились за ним, однако, и другого рода действия. Так, генерал А.Н. Гришин-Алмазов, к изгнанию которого консул приложил руку, предъявлял в ноябре 1918 г. на Ясском политическом совещании «копию с документа о Престоне, что он – германский агент, сыграл провокационную роль относительно меня». («Дневник П.Н. Милюкова. 1918-1921». М. 2005. С. 261). Томас Престон действительно был женат (с 1913) на немке Элле Генриетте фон Шиканданц, но это и всё, что достоверно известно о «германском следе»…
Такими же противоречивыми были действия Майлса Лэмпсона, отказ которого помочь в спасении следственного дела по цареубийству и вещественных доказательств, как мы уже писали в свое время, был обусловлен не его личным отношением, а инструкциями, полученными им из Foreign Office:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/237124.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/237453.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/237653.html

Однако, как мы убедились недавно, кое-что Лэмпсон, не афишируя, всё же в Англию, возможно, вывез:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/342019.html
Интересно, что сам факт, что одни и те же люди в разное время занимали часто совершенно противоположные позиции, ни у кого, похоже, вопросов не вызывает.
Налицо следующие один за другим разрывы шаблона, трактуемые в лучшем случае как общеизвестное британское лицемерие («скаредный эгоизм Англии» определял в 1854 г. Ф.И. Тютчев).



Английские гости на русских позициях во время Великой войны.

Все эти развороты «все вдруг» – было от чего пойти кругом голове у русских очевидцев – невольных свидетелей всех этих английских эволюций. Неудивительно, что у многих наших соотечественников уже в ту пору зародилась мысль о скрытом единстве всего этого видимого разнобоя, отстоявшаяся, а затем – уже в наше время – отлившаяся у некоторых исследователей в уверенность существования единого – идущего чуть ли не через века – заговора коварного Туманного Альбиона, направленного на разрушение России.
Таким методом истолкования реальных событий, присущим, как правило, не столько даже проигравшей, сколько слабой стороне, страдающей к тому же изрядной долей инфантилизма, можно действительно объяснить буквально всё (было бы желание!), не обременяя себя при этом абсолютно никакими доказательствами.
Такие настроения можно понять, а людям, верящим в это, посочувствовать и даже пожалеть, но трудно уважать, а в общении в реальном мiре принять как равных себе.
Нынешняя официальная поддержка подобного рода взглядов не имеет под собой никаких глубоких – кроме приобретения сиюминутных пропагандистско-репутационных выгод – оснований. В самом деле, кто же поверит в искренность Марии Захаровой, гневающейся на английские власти за убийство …Г.Е. Распутина?..

https://ruskline.ru/news_rl/2018/04/20/mariya_zaharova_britaniya_prichastna_k_ubijstvu_pavla_i_i_rasputina/
Где Царский Друг и где современный российский МИД?
Обратим внимание тех, кто все-таки желает докопаться до того, как всё было на самом деле, на то, что значимые колебания английской политики по отношению к тем или иным политическим силам в России в интересующее нас время определялись главным образом направлением того или иного находившегося тогда у власти в Великобритании кабинета.
Такой подход в нашем сознании, как людей, не знавших ничего иного, кроме – пусть и совершенно разного качества и природы – единовластия (Императорского, «красного самодержавия» или нынешней «вертикали»), по непривычности, с трудом в нем укладывается.
Мы скорее готовы поверить в «предательство Короля» или в «коварный заговор по разрушению»… Однако, пока не доказано (а не просто провозглашено) обратное, всё равно приходится считаться с реальностью. Конечно, гораздо проще представлять себя всё знающими, чем садиться за парту. Однако без понимания специфики иного мiра – как понять воздействие его на тебя?
Что же касается Англии, то специфики там более, чем достаточно. В свое время Дж. Р.Р. Толкиен предупреждал даже, что привычный многим выходящий с 1849 г. биографический ежегодник «Who is who» «в руках иностранцев, не знающих Англии, – источник ненадежный». Пренебрегать этим – всё равно, что писать о криките, основываясь на знакомстве с популярной литературой или статьей в Википедии. Для своего читателя, может, и сойдет; другая сторона из вежливости, возможно, и промолчит; но польза от подобных писаний для тебя самого, если и не уходит в минус, то уж, по крайней мере, точно нулевая.



Австрийские пленные вытаскивают застрявший автомобиль корреспондента газеты «Таймс» Стэнли Уошбёрна во фронтовой полосе.

Впрочем, непонимание и незнание было обоюдным.
Посетивший в начале 1919 г. Лондон П.Н. Милюков, в дневнике от 14 февраля 1919 г. записал: «Вечером обед с Hoar и Guinnes (оба ораторы по русскому вопросу в Палате). Guinnes приносит Encyclopedia Britanica с картой России и записную книжку: записывает даты, я ему объясняю по карте. Уровень знаний, конечно, совершенно ничтожный» («Дневник П.Н. Милюкова. 1918-1921». М. 2005. С. 361).
«Hoar» – это Сэмюэль Хор (1880–1959), глава британской резидентуры в Петрограде, прибывший туда в марте 1916 г., предварительно наскоро изучив основы русского языка. Посылка этого сугубо штатского человека была обусловлена только одним обстоятельством: учебой Хора в Оксфорде, где он был однокашником князя Ф.Ф. Юсупова, обезпечившего крышу для убийства Г.Е. Распутина. Именно с этой акцией и была связана командировка в Россию Хора, возвращенного в Лондон сразу же после завершения операции.

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/30269.html
Удивительно, но именно этому совершенно невежественному (в смысле знания России) человеку некоторые сегодня готовы приписать даже руководство февральским переворотом 1917 г., видимо исходя из принципа «на безрыбье даже рак рыба»: за отсутствием как раз в это время в российской столице ранее прочившихся на эту роль – возвратившегося в Англию министра Альфреда Мильнера и отправившегося в отпуск посла Джорджа Бьюкенена.
Вероятно, не так уж неправ был тот же П.Н. Милюков, заметивший весной 1916 г. во время аудиенции Королю Георгу V, что «хотя массы вообще мало знают о других народах, но культурный класс России лучше осведомлен об Англии, нежели Англия о России».
Как хотите, но для существования единого, да еще «через века», плана по сокрушению России, требовались специалисты, и немало; причем не те, которые могли бы устранить неугодное лицо (таковые, как видим, были), а более широкого профиля и высокого интеллектуального уровня. И, уж поверьте, присутствие их было бы не менее заметно, чем тех же участников убийства Царского Друга, которых сегодня мы знаем поименно и даже в лицо. (Последнее, кстати, развеивает о них миф, как о неких невидимых и неуязвимых суперменах.)
Косвенно о наличии таких планов свидетельствовал бы набор в Foreign Office и в британские спецслужбы в качестве сотрудников или консультантов выходцев из России, причем далеко не последнего разбора. Привлечение на службу именно таких кадров было там вообще давней традицией, о которой в свое время писал еще Вальтер Скотт, сам, как известно, шотландец: «Англичане – мудрый народ. Восхваляя самих себя и как будто принижая этим все другие нации, они, по счастью, оставляют нам разного рода ходы и выходы, которые мы, простые чужеземцы и не такие баловни судьбы, как они, можем достичь подобного положения».
И такие люди в Англии стали действительно появляться, но уже после крушения Исторической России (т.е. когда это вопрос действительно стал там актуальным):

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/226898.html
В интересующий нас период 1917-1920 гг. важные для нас колебания британской политики в отношении России начинаются сразу же вслед за приходом в начале декабря 1916 г. к власти представителя Либеральной партии Дэвида Ллойд Джорджа, сменившего на этом посту Герберта Асквита.


Премьер-министр (1908–1916) Герберт Генри Асквит (1852–1928) и министр иностранных дел (1905–1916) Эдуард Грей (1862–1933).

Вот как в комментарии к телеграмме американского посла в Петрограде Дэвида Фрэнсиса от 14 марта 1917 г. госсекретарь Роберт Лансинг излагал Президенту Вудро Вильсону общее видение ситуации в России англичанами и французами: «…Союзники […] благоприятно настроены к революционерам, так как дворцовая партия была в течение войны секретно прогерманской».
Ситуацию во многом прояснила история с приглашением Царской Семьи в Великобританию.
Смена курса явилась большой неожиданностью для далеко не последних проводников британской политики. Вот как описывает в своих вышедших в 1932 г. мемуарах «Развал Империи» события, которым она сама была свидетелем, дочь английского посла Джорджа Бьюкенена леди Мэриэл.



Издательский переплет книги: Meriel Buchanan «The Dissolution of an Empire». London, J. Murray. 1932.

«...Это было 10 апреля, и память об этом дне живо запечатлелась в моем уме. Отец, как всегда, отправился в министерство иностранных дел. Он опоздал к завтраку, и мать, которая всегда о нем сильно тревожилась, спросила лакея, не случилось ли что-либо с отцом.
– Его превосходительство только что вернулся, – ответил лакей. – Он прошел прямо в канцелярию, так как прибыла срочная телеграмма из Англии.
Вдруг дверь открылась настежь, и вошел отец. Он выглядел так необычно, что мать воскликнула:
– Уж не болен ли ты? Или что-нибудь случилось? Отец тяжело опустился в кресло и схватился за голову руками, что делал в минуты сильного волнения.
– У меня дурные вести из Англии, – ответил он едва слышным голосом. – Теперь там отказываются принять Императора. Наступило гробовое молчание.
– Мне пишут, – продолжал отец, – что там находят предпочтительным отговорить Императорскую Семью от мысли приехать в Англию. Правительство опасается, как бы это не вызвало внутренних волнений. Идут какие-то революционные разговоры в Гайд-Парке, рабочая партия заявляет, что она заставит рабочих бросить работу, если Императору будет разрешен въезд. Мне предписано отменить соглашение с Временным правительством. Они перепуганы, вот в чем дело...»
В той же книге мемуаристка пишет, что ее отец собирался написать в своей книге о попытке вывезти Царскую Семью в Англию. Однако в Foreign Office ему определенно заявили, что если он исполнит это свое намерение, то ему не только предъявят обвинение в нарушении Закона о государственной тайне, но и лишат пенсии, что для человека, не обладавшего состоянием, было бы ощутимым ударом.



Мэриэл Бьюкенен (1886–1959).

Живший в Лондоне журналист из России И.В. Шкловский, писавший под псевдонимом «Дионео», приводил в одной из своих статей появившийся «во всех английских газетах» ответ бывшего премьер-министра Ллойд Джорджа на вопросы журналистов в связи с публикацией мемуаров Мэриэл Бьюкенен.
«…По всей вероятности, – признал экс-премьер, – я посоветовал Королю не давать разрешения на приезд в Англию Николая II. Мой совет вызван был тем, что в то время мы пытались убедить Керенского продолжать войну с германцами. Позволив Царю приехать в Англию, мы повредили бы нашему ходатайству у Керенского».
Далее автор статьи привел выдержку из передовой статьи, появившейся в «газете премьера» («Daily Telegraph»), называвшейся «Почтительный протест»:
«Мы искренне надеемся, что у британского правительства нет никакого намерения дать убежище в Англии Царю и Его Жене. Во всяком случае, такое намерение, если оно действительно возникло, будет оставлено. Необходимо говорить совершенно откровенно об этом. Если Англия теперь даст убежище Императорской Семье, то это глубоко и совершенно справедливо заденет всех русских, которые вынуждены были устроить большую революцию, потому что их безпрестанно предавали нынешним врагам нашим и их.
Мы жалеем, что вам приходится говорить это об экзальтированной даме, стоящей в столь близких родственных отношениях к Королю, но нельзя забыть теперь про один факт: Царица стала в центре и даже была вдохновительницей прогерманских интриг, имевших крайне бедственные последствия для вас и едва не породивших безславный мир. Супруга русского Царя никогда не могла забыть, что Она немецкая принцесса. Она погубила Династию Романовых, покушаясь изменять стране, ставшей Ей родной после замужества.
Английский народ не потерпит, чтобы этой даме дали убежище в Великобритании. Царица превратит Англию в место новых интриг. Вот почему у англичан ныне не может быть никакой жалости к павшей Императрице, ибо Она может предпринять шаг, который будет иметь гибельные для Англии последствия. Мы говорим теперь совершенно откровенно и прямо: об убежище не может быть речи, так как для нас опасность слишком велика. Если наше предостережение не будет услышано и если Царская Семья прибудет в Англию, возникнет страшная опасность для Королевского Дома» (Дионео «Роль Ллойд Джорджа» // «Последние Новости». Париж. 1932. 12 июня).
Характерно, что содержание этой статьи старого народовольца Исаака Вульфовича Шкловского, в свое время бежавшего из якутской ссылки в Лондон (https://sergey-v-fomin.livejournal.com/330281.html), немедленно дружно подхватили не ладившие, мягко говоря, между собой А.Ф. Керенский и П.Н. Милюков. Причем, на общей площадке: на страницах парижского журнала «Иллюстрированная Россия» (1934. № 29. 14 июля. С. 5-6).



Премьер-министр (1916–1922) Дэвид Ллойд Джордж (1863–1945) и министр иностранных дел (1916–1919) Артур Джеймс Бальфур (1848–1939).

В вышедшей в 1951 г. в Париже и посвященной во многом этому вопросу книге русского эмигрантского историка С.П. Мельгунова «Судьба Императора Николая II после отречения» (самой теме в ближайшее время мы предполагаем посвятить специальную публикацию серии статей в эмигрантской прессе) читаем: бывшему Председателю Совета министров «Коковцеву, сделавшему обзор печатной литературы по вопросу о проекте выезда Царской Семьи в Англию, кажется невероятной возможность отказа со стороны английского правительства…
“Мы не имеем ни права, ни основания, пока нам не будут даны более точные данные, – говорил в своем парижском докладе Коковцев, – допускать самую мысль о том, что Король Георг, хотя бы по совету Своего первого министра, мог взять назад Свое предложение о гостеприимстве Его другу и родственнику, нашему Государю в постигшей Его участи. (Как видим, даже такой крупный российский деятель, как граф В.Н. Коковцов, не до конца понимал некоторые особенности устройства английской власти. – С.Ф.) У нас нет на это права по самому характеру их взаимных отношений и ввиду положения Царской Семьи перед лицом грозившей ей опасности…
Мы знаем, что приглашение Царской Семье найти убежище в Англии исходило не только от Короля, но и от Его правительства, после обсуждения в Военном кабинете, и передано через министра иностранных дел лорда Бальфура. При таких условиях не только Король Великобритании, но и простой человек, а тем более правительство великой страны не могло взять назад своего приглашения. У нас нет основания допустить возможность такого акта по его безцельности и ненужности… налагать самим на себя, хотя бы перед лицом будущей истории, клеймо отказа в праве убежища, оставалось просто ждать неизбежного хода событий”.
Оставим в стороне политическую мораль, осложненную в данном случае взаимоотношениями Короны и правительства в парламентарной Монархии [Мораль всегда отступает на задний план в политике. Только этим возможно объяснить противоестественное явление, что участник убийства в Екатеринбурге был допущен в Польшу в качестве советского посла.]: “В нашей конституционной стране, – сказал некий Гладстон, родственник Асквита, Маргулиесу в Лондоне, – чувства придворных кругов в политике никакой роли не играют” [sic! – С.Ф.]
Пусть английский премьер будет прав в своем утверждении, что его правительство никогда не брало назад своего предложения. Ллойд Джордж так окончательно формулировал вопрос: “Мы предложили Императору убежище, согласно обращенной к нам просьбе Временного правительства, но сопротивление Совета, которое оно не имело силы превозмочь, все росло и углублялось. Правительство не решалось взять на себя ответственности за отъезд Императора и отказалось от первоначального намерения. Оно взяло на себя инициативу просить вас оказать гостеприимство и убежище Царской Семье. Мы изъявили нашу готовность и настаивали на ускорении выезда, и большего мы сделать не могли. Наше предложение осталось открытым, и мы его не взяли назад. Если это преимущество не было использовано, то только потому, что Временное правительство не могло справиться с оппозицией Совета… Конец событий был поистине трагическим, и его подробности наполнят ужасом грядущие поколения человечества. Но за эту трагедию наша страна не может нести какой-либо ответственности”.
Поскольку мы не знаем точного текста всех документов, заключавшихся в переписке Лондона с Петербургом, легко допустить, что формально прав Ллойд Джордж – его правительство никогда не отказывало Царской Семье в политическом гостеприимстве. Решали дело нюансы заключительных аккордов, облеченных, возможно, всей мудростью дипломатической тактики. Формальная сторона не может изменять суть. Неправда воспоминаний “первого министра” заключается в другом – в заявлении, что британское правительство настаивало на ускорении выезда (это было только в первые дни) и “больше ничего сделать не могло”.
Показательно, что тот же правительственный “официоз” в полемике с первой статьей Керенского, появившейся в 1921 г. в “Воле России”, опровергая тезу о “проблематическом” отказе английского правительства, однако, говорил о желании Английского правительства “отсрочить выезд ввиду опасности от германских подводных лодок у Мурманска и высказывал сомнение – согласился бы Николай II покинуть Россию и смог ли бы Керенский, в случае благоприятного ответа, вывезти своих пленников за границу”. В обстановке того времени убеждение отложить отъезд в сущности было почти равносильно отказу».
Прокомментировал ситуацию и Роберт Вильтон, правда не в лондонском и не в нью-йоркском 1920 г. изданиях, а в парижском 1921 г. (р. 71), и берлинском русском 1923 г. (с. 54-55), приправив свои рассуждения изрядной долей германофобии:
«Изветы революционеров начались как всегда с Распутина, неприятельского агента, друга Царицы, а, следовательно, и Государева. Эти германофилы, уклоняющиеся от службы в войсках, эти наемники Кайзера уверяли толпу, что её Государь изменник!
Города, веси, армия наполнились отзвуками эти подлых обвинений. “Он изменник!” – кричали ленинские товарищи; “Он изменник!” – повторяли нелепые “парламентарии”; “Он изменник!” – вопили Керенский и Советы. И толпа, оскорбленная в своем патриотизме, негодовала.
Для Николая II это было хуже смерти. Он это доказал позднее, Он предпочел смерть безчестию.
Союзники знали, однако, что обвинение ложно. Был поднят вопрос о предоставлении Государю и Его Семье убежища в Англии. План провалился, и в Царском Селе сундуки были вновь разложены, несчастных Узников лишили этого последнего способа спасения.
Милюков перехватил телеграмму Короля Георга на имя Государя, приглашавшую Его в Англию, тот самый Милюков, который был зачинщиком думских нападок на Императрицу. Задержка этой телеграммы и привела к отказу Царской Семьи покинуть Россию».
Этим, однако, дело не кончилось. Стремительно накатывали другие события.
После октябрьского переворота Ллойд Джордж вначале поддержал антибольшевицкие силы, оказывая финансовую и военную помощь армиям генералов А.И. Деникина, Н.Н. Юденича и адмирала А.В. Колчака.
Однако, как справедливо писал участник белой борьбы и биограф генерала Деникина Дмитрий Владимiрович Лехович (1901–1995), «Ллойд Джордж лавировал между помощью Белому движению, желанием торговать с Советским правительством и стремлением поддерживать самостоятельность мелких государств, возникших на окраинах бывшей Российской Империи. Он открыто высказывался за раздробление России. Двойственность британской политики, расхождения во взглядах между Черчиллем и Ллойд Джорджем, с одной стороны – русофильство, с другой – русофобство, отсутствие ясно продуманной программы действий – всё это приводило Деникина в полное уныние».
28 июня 1919 г. в Версальском дворце во Франции был подписан завершивший Великую войну мир.



Сообщение «Таймс» о заключении мира.

Однако уже за некоторое время до этого исторического события были зафиксированы некоторые важные высказывания британского премьера, свидетельствующие о смене курса.
16 января 1919 г. Ллойд Джордж заявил в Париже: «Большевицкое правительство теперь сильнее, чем несколько месяцев назад... Крестьяне боятся, что любые другие партии, если им удастся восстановить старый режим, отнимут землю, которую дала крестьянам революция».
В письме от 11 февраля Уинстону Черчиллю, занимавшему в тот период пост Военного министра, премьер внушал: «Интервенция бросит антибольшевицкие партии в объятия большевиков... Если Россия действительно настроена враждебно к большевикам, то снабжение боеприпасами даст ей возможность освободиться. Если же Россия стоит за большевиков, то мы не только не имеем права вмешиваться в ее внутренние дела, но это было бы даже пагубно, потому что усилило бы большевицкие настроения и консолидировало бы силы сторонников большевизма».
Возвращаясь к теме интервенции, 16 февраля Ллойд Джордж формулировал: «Может быть только одно оправдание вмешательству в дела России, а именно то, что Россия этого желает. Если это так, то в таком случае Колчак, Краснов и Деникин должны иметь возможность собрать вокруг себя гораздо большие силы, чем большевики. Эти войска мы могли бы снабдить снаряжением, а хорошо снаряженное войско, состоящее из людей, действительно готовых сражаться, скоро одержит победу над большевицкой армией, состоящей из насильно завербованных солдат, особенно в том случае, если все население настроено против большевиков... Если же, с другой стороны, Россия не идет за Красновым и его помощниками, то в таком случае мы нанесли бы оскорбление всем британским принципам свободы, если бы использовали иностранные армии для того, чтобы насильно организовать в России правительство, которого не желает русский народ».



Парад британских частей в Омске.

Осенние неудачи белых армий развязали британскому премьеру руки. 18 ноября 1919 г. он открыто заявил в Парламенте о невозможности до безконечности финансировать белые русские правительства, а также о необходимости созвать международную конференцию для решения Русского вопроса.
В послесловии к французскому изданию 1921 г., помеченному «Париж, 4 августа 1921 г.» (р. 145), вошедшем затем и в русское издание 1923 г. (с. 118), Роберт Вильтон характеризовал политику Ллойд Джорджа, как «навязанную Англии», прибавляя, что воспринята она была, очевидно, от немцев (что в устах журналиста было равнозначно предательству).
«Я не могу, – заявлял Ллойд Джордж, – решиться предложить Англии взвалить на свои плечи такую страшную тяжесть, какой является водворение порядка в стране, раскинувшейся в двух частях света, в стране, где проникавшие внутрь ее чужеземные армии всегда испытывали страшные неудачи... Я не жалею об оказанной нами помощи России, но мы не можем тратить огромные средства на участие в безконечной гражданской войне... Большевизм не может быть побежден оружием, и нам нужно прибегнуть к другим способам, чтобы восстановить мир и изменить систему управления в несчастной России...»
Тут можно толковать о чем угодно (прагматизме, эгоизме и т.п.), только все-таки не о заранее обдуманном плане, который, в таком случае, зачем было нужно объяснять парламентариям. К тому же и сам премьер поначалу думал иначе…
Однако все эти зигзаги ллойд-джорджевской политики ложились в конце концов на плечи исполнителей – того же главы Военной миссии генерала Нокса и дипломатов: консула Престона, Верховных комиссаров Элиота и Лэмпсона. Именно они должны были осуществлять эти головокружительные развороты «все вдруг», каждый в соответствии с присущими ему способностями, рвением, тактом и совестью, не вступая при этом со своими русскими визави (в том числе и с теми, с кем успели близко сойтись) ни в какие объяснения в связи с этими странными лондонскими эволюциями. Особенно трудно, полагаю, приходилось военным…
Именно в этом свете нужно, скорее всего, рассматривать и упомянутый нами в прошлом по́сте конфликт генерала Нокса с журналистом Вильтоном, считавшим, что военная помощь союзников России оказывается не в достаточной мере. Чувством вины, пусть и за чужие политические ошибки, продиктована была и предпринятая в 1945 г. 75-летним Альфредом Ноксом поездка в США с целью облегчить участь захваченного советскими спецслужбами атамана Г.М. Семенова, которого генерал знал лично.



Представители Британской военной миссии в Иркутске.

Ну, а что касается итогов русского сопротивления большевикам в Сибири, то он известен.
13 ноября 1919 г. Омск оставили пять поездов, составлявших личный штаб Верховного Правителя, а два дня спустя в город без боя вошли красные войска.
Отступавшие армии Восточного фронта начали свой Великий Сибирский Ледяной поход.
Опережая все эти события, поезд Британской миссии выехал сначала в Иркутск, затем в Харбин, а там и в Пекин, где она и прекратила свое существование.
Адмирал А.В. Колчак был арестован в Иркутске 15 января 1920 г., а 7 февраля – убит.


Пораженный произошедшим в России, известный английский поэт Редьярд Киплинг написал стихотворение «Russia to the Pacifists» («Россия – пацифистам») – редкое по теме в его творчестве. (О происходящем там он знал не понаслышке: его школьный товарищ, генерал Лайонел Данстервиль, с подчиненными ему небольшими английскими силами и примкнувшими к ним русскими офицерами и солдатами удерживавший Баку от натиска большевиков, турок и немцев, был неожиданно отозван британским командованием в Северную Персию.)
В стихотворении, обращенном к западной интеллигенции, выступавшей с призывами не оказывать поддержку Белым правительствам в России, «Певец Британской Империи» задавался вопросом: кто следующий?


Пусть Бог хранит вас, господа, пусть беды минут вас!
Но стоп! Гробы несут сюда – замрите же на час!
Убиты роты и полки, убиты города…
Пусть Бог хранит вас, господа – до Страшного Суда.


Припев:
О, приготовьте им постель,
Им нужно отдохнуть.
И горсточку чужой земли
Насыпьте им на грудь.
Но рядом с ними в этом рву –
Как скоро нам уснуть?


Пусть Бог хранит вас, господа – но дайте нам пройти!
Та нация могла бы нас, вчерашних, превзойти!
Но то, что триста лет цвело – смели за триста дней.
Она мертва – и мы идем копать могилу ей.


Припев:
О, капельку бензина им,
Чтобы оттаять смог
Огромный ком застывших тел,
Лежащих вдоль дорог!
Но для кого из нас готов
Такой же костерок?



Генерал-майор Лайонел Чарлз Данстервиль (1865–1946), крайний слева с членами своего штаба. Закавказье. 1918 г.

Пусть Бог хранит вас, господа, усните без забот!
Да не приснится вам чужой растоптанный народ.
Пусть не язвит ваш тонкий слух казнимых тихий стон
И отблеск пламени в окне да не прервет ваш сон.


Припев:
О, бросьте корку черствую
Тому, кто сир и гол!
Кто примет иго – тот всегда
Получит кров и стол.
Но следующим – кто из нас
В ярмо пойдет, как вол?

Пусть Бог хранит вас, господа, в веселье и в трудах!
Какой народ еще, когда, так скоро пал во прах?
И конь, и всадник, и клинок, и доброе ружье –
Всё сгинуло быстрей, чем первый снег покрыл жнивье!


Припев:
Забрасывай! Заравнивай!
Затаптывай живей!
Не жаль для мертвой нации
Ни почвы, ни камней.
Но следующими – кого
Положите вы с ней?


(Перевод Ольги Чигиринской.)



Продолжение следует.

СВОБОДНАЯ РУССКАЯ ПРЕССА О ЦАРЕУБИЙСТВЕ (13)


Фрагмент одного из плакатов, выпускавшихся белыми:
https://humus.livejournal.com/5794423.html


Убежище в Англии (начало)


«Никакого суда еще нет, и обвинительный акт еще не составлен, а обвиняемые уже спешат занять места на скамье подсудимых, и каждый хочет вас уверить, что он не виноват».
П.С. БОТКИН,
русский посланник в Португалии.



«Общественная совесть была слишком остро затронута чудовищной Екатеринбургской драмой, и поэтому были естественны невольные мотивы самооправдания, которые звучали в показаниях людей, в руках которых была дирижерская палочка в событиях первых месяцев революционного времени».
С.П. МЕЛЬГУНОВ,
историк.



Как мы и обещали в прошлом по́сте, приступаем к публикации ряда статей, появившихся в зарубежной периодике (по преимуществу русской эмигрантской), освещающих тему предоставления Царской Семье после февральского переворота 1917 г. убежища в Англии.
Подбор публикаций, разумеется, неполный; некоторые издания, оказавшиеся нам пока что недоступными, мы лишь упоминаем; о других, возможно, не знаем. При этом никакому предварительному отбору сами статьи не подвергались.
Сразу же предупредим: в нашу задачу не входило хотя бы в какой-то мере разрешить столь многосложный и весьма запутанный вопрос. Главное – сделать доступными для исследователей ряд малоизвестных и не всегда доступных публикаций. Не более того.
Важность подобной акции подтверждается и возникновением вокруг этой темной истории большого количества слухов и мифов. Один из последних – о категорическом якобы нежелании Государя Николая Александровича принять предложение Своего Кузена – Короля Георга V. (Мы не раз уже предупреждали об опасности подобного исторического нигилизма – в т.ч. объявления без каких-либо надежных экспертиз, на основе одних лишь умозаключений, известных документов фальшивками, – исходящих от тех, кто позиционирует себя «монархистами» или «православными патриотами».)
Создатели всех этих «благочестивых сказаний» полностью игнорируют не только свидетельства очевидцев, но даже слова Самого Царя, в том числе и из Его дневника.
Так, из записи разговора начальника британской военной миссии генерала Джона Хэнбери-Уильямса с вдовствующей Императрицей Марией Феодоровной, состоявшегося 6 марта, следует, что Император, беседовавший с генералом, Сам думал о таком развитии событий: «Я сказал Ее Величеству, что я уже телеграфировал своему правительству относительно возможных планов Государя отправиться в Англию. Вопрос о морском путешествии ее безпокоит, и, по-моему, она предпочла бы, чтобы Их Величества поехали в Данию. Я уверял Ее Величество, что не только благодаря особым связям нашей Королевской Фамилии с нею я предлагаю оказать ей всякое содействие, но что меня всецело поддержат в этом все остальные представители союзных армий» («Романовы и союзники в первые дни революции» // «Красный Архив». Т. 16. М.-Л. 1926. С. 49).
Обратимся теперь к дневниковым записям. Первая (11.3.1917) – свидетельство об осведомленности Царя об отсрочке выезда, о котором Он был уже извещен: «Утром принял [заведующего гофмаршальской частью Двора графа П.К.] Бенкендорфа, узнал от него, что мы здесь останемся еще довольно долго. Это приятное сознание. Продолжаю сжигать письма и бумаги».
Другая запись (23.3.1917) вообще не оставляет возможности для каких-либо интерпретаций: «Разбирался в Своих вещах и в книгах, и начал откладывать всё то, что хочу взять с Собой, если придется уезжать в Англию». Она сделана после того, как 21 марта «днем внезапно приехал Керенский».
В Англию собирался выехать и брат Государя – Великий Князь Михаил Александрович, направивший личное письмо Дж. Бьюкенену с просьбой помочь ему перевести туда сто тысяч рублей, о чем посол сообщал министру иностранных дел Бальфуру в телеграмме от 4/17 апреля 1917 г. («Иностранные дипломаты о революции 1917 г.» // «Красный Архив». Т. 24. М.-Л. 1927. С. 131).
Через Джорджа Бьюкенена, с разрешения Foreign Office, шла переписка английской Королевы-матери Александры с ее сестрой и племянницей – вдовствующей Императрицей Марией Феодоровной и Великой Княгиней Ксенией Александровной, находившимися в Крыму (Там же. С. 151, 161-162).
Авторы большей части публикаций, которые мы перепечатываем далее, – люди так или иначе заинтересованные. Были среди них не только очевидцы, но даже и непосредственные участники тех событий, от воли которых многое тогда зависело. Брались же они за перо зачастую лишь для того, чтобы оправдаться, скрыть правду или свести старые счеты.
Появились и отзывы внешне диаметрально противоположные.
«Судя по всем обнародованным уже фактам, Л. Джордж хотел жизнью семьи Николая II “унять популярность” не у русских, которые его совершенно не интересовали, а у “левой” Англии. Ллойд Джордж страшно преувеличивал тогда силы английских коммунистов… Когда русские коммунисты поставят памятник екатеринбургским убийцам, то на пьедестале непременно должна быть изображена фигура “маленького валлийца”. Без него Дети Николая II были бы теперь в безопасности в Англии» (Дионео «Роль Ллойд Джорджа» // «Последние Новости». Париж. 1932. 12 июня).



Princesse Paley «Souvenirs de Russie 1916-1919». Paris. «Plon». 1923.

Много шума наделали появившиеся сначала в периодике («La Revue de Paris». Paris, 1923. №№ 11-16), а затем и отдельным изданием на французском языке, мемуары княгини О.В. Палей:
«…Прошел январь, и можно сказать, что с каждым днем положение вещей становилось хуже. […] Английское посольство по приказу Ллойд Джорджа сделалось очагом пропаганды. […] Именно в английском посольстве и было решено оставить законные средства и стать на путь революции. Надо сказать, что во всем этом английский посол в Петрограде сэр Джордж Бьюкенен утолял личную злобу. […] В Петербурге в начале революции рассказывали, что Ллойд Джордж, узнав о падении Царизма в России, сказал потирая руки: “Одна из целей, которую преследовала Англия, ведя войну, достигнута...” [В нынешнем 2005 г. переводе мемуаров в московском издательстве “Захаров” эти слова, а вместе с ними и “потирание рук” приписаны Бьюкенену. – С.Ф.] Странная союзница Великобритания, которой всегда надо было бы опасаться, потому что на протяжении трех веков русской истории враждебность Англии проходит красной чертой. […]
Король Англии, безпокоясь за своего двоюродного брата – Государя и Его Семью, телеграфировал Их Величествам через посредство Бьюкенена о том, чтобы Они как можно скорее выезжали в Англию, где Они найдут для себя спокойное и безопасное убежище. Он даже добавлял, что Германский Император поклялся, что прикажет своим подводным лодкам не нападать на пароход, который будет везти Царскую Фамилию. Что же делает Бьюкенен по получении этой телеграммы, которая, собственно говоря, была приказом? Вместо того, чтобы вручить ее адресату, – что было его обязанностью, – он совещается с Милюковым, который советует ему не давать этой телеграмме дальнейшего хода. Самая элементарная честность, особенно в “свободной стране”, требовала вручения телеграммы тому, кому она предназначалась. В своей газете “Последние Новости” летом 1921 г. Милюков признался, что все это верно и что сэр Джордж Бьюкенен сделал это по его просьбе и “из уважения к Временному правительству”. Пусть каждый по совести оценит поступки этих “честных людей”».
Ценность всех этих свидетельств, эмоционально, несомненно, ярко окрашенных, не столь, однако, очевидна.
Автор первого из высказываний – Дионео, как мы уже писали, – в действительности бежавший перед революцией из ссылки в Лондон революционер-народник Исаак Вульфович Шкловский, развешивает свой русский патриотизм на полосах парижских «Последних Новостей», издающихся П.Н. Милюковым – одним из тех, кого как раз обвиняли в срыве выезда за границу Царской Семьи.
К той же милюковской газете апеллирует, кстати, и княгиня О.В. Палей.
Подлинное отношение Ольги Валерьяновны и ее супруга, Великого Князя Павла Александровича (отца одного из убийц Царского Друга) к Императору и Императрице накануне Февраля 1917-го хорошо известны:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/52403.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/57578.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/57768.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/58253.html

Кипучая деятельность в разгар переворота княгини О.В. Палей, интриговавшей в пользу своего супруга, играя на противоречиях между Императрицей Александрой Феодоровной, Великим Князем Кириллом Владимiровичем и другими представителями Династии, а также вовлечение в это обсуждение председателя взбунтовавшейся Думы М.В. Родзянко (!), благодаря публикации организованной ею рассылки писем, в которых она усиленно сеяла недоверие по отношению к Царскому брату, Великому Князю Михаилу Александровичу, уже давно известна («Романовы в первые дни революции» // «Красный Архив». Т. 24. М.-Л. 1927. С. 208-209).
Интересно, что Бьюкенен был хорошо осведомлен об этом, получив информацию от министра иностранных дел Временного правительства М.И. Терещенко, после чего не преминул сообщить об этом 23 августа / 5 сентября своему министру Бальфуру: «…Они [арестованные Великие Князья] скомпрометированы интригами княгини Палей, жены Великого Князя Павла, и ее сына, направленными к возвращению Императора или возведению на Престол Великого Князя Дмитрия; были найдены ее многочисленные шифрованные телеграммы и письма» («Иностранные дипломаты о революции 1917 г.». С. 158). Именно этим «знанием» посол был, вероятно, во многом обязан ненавистью к нему княгини.
Прибавьте к этому еще и странные контакты самого Великого Князя Павла Александровича после октябрьского переворота 1917 г. с большевиками:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/316718.html


Дарственная надпись княгини О.В. Палей – княгине Ольге Александровне Дитрехштейн (1873–1946), урожденной княжне Долгоруковой. фрейлине Императрицы Марии Феодоровны, супруге (с 1892 г.) австрийского дипломата князя Гуго Дитрихштейна, графа Менсдорф-Пуильи (1858–1920). Париж, февраль 1923 г. Собрание московского музея «Наша Эпоха».
Портрет княгини О.А. Дитрехштейн кисти художника Филиппа Алексиса де Ласло. 1907 г. Музей современного искусства в Барселоне.


Как видим, авторы всех этих запоминающихся, «содержательно близких» заявлений (Дионео и княгини Палей) – не менее заинтересованные лица. Их нельзя также отнести и к категории участников событий, о которых они взялись судить с таким рвением. Они нисколько не приближают нас к пониманию того, что в действительности произошло, лишь соблазняя подсовываемыми ими легкими решениями.
Нельзя, конечно, сказать, что эта важнейшая тема оставалась без внимания исследователей.
В годы второй мiровой войны, в оккупированной немцами Франции русский историк-эмигрант С.П. Мельгунов работал над своей впоследствии известной книгой «Судьба Императора Николая II после отречения», вышедшей в Париже в 1951 г.
«В 1936 г. в Париже, – писал Сергей Петрович, – бывшим председателем Совета Министров перед европейской войной 14-го года, графом Коковцевым, был прочитан в “Обществе ревнителей памяти Императора Николая II” доклад […] Выступление Коковцова сопровождалось шумной газетной полемикой со стороны бывших членов Временного правительства Керенского и Милюкова, не согласных с выводами докладчика; Керенский выступал и с публичным докладом на эту тему.
В спокойном и объективном по форме изложении Коковцев делал заключение, что Временное правительство вынуждено было уступить перед настояниями Советов в вопросе о предполагавшемся отъезде Царской Семьи в Англию в первые дни революции, что, конечно, спасало бы Ее от ужасной судьбы в Екатеринбурге.
Керенский и Милюков, далеко не согласные между собой, – им в предшествовавшие годы в связи с опубликованием в 32 м году мемуаров Ллойд-Джорджа приходилось уже высказываться по поставленному Коковцевым вопросу, – единодушно отвечали, что помешал отъезду за границу отказ со стороны Англии, которая вынуждена была взять обратно, по требованию премьера (Ллойд Джорджа), свое согласие на оказание гостеприимства отрекшемуся от Престола Русскому Монарху.
Ни первое заключение Коковцева – в силу недостаточного знакомства последнего с фактической стороной дела (Коковцев отрицал “отказ английского правительства”), ни второе – Керенского и Милюкова, в силу их политических тенденций, не давали исчерпывающего ответа, ибо факты, если говорить уже об “ответственности”, отнюдь не снимали ее с Временного правительства: на разрешение вопроса об отъезде повлияло не только “безсилие” Правительства перед Советами, не только зависимость его от специфического напора “советской” общественности, не только хотя бы закамуфлированный запоздалый “отказ” Англии, но и определенная тактика самого Правительства.
Выявить эту тактику и связать ее со всей русской общественностью того времени и является задачей настоящей работы».
В процессе написания книги автор, однако, отдалился от провозглашенной им же самим темы. Собственно ей посвящена вторая и пятая главы с характерными названиями: «Английский мираж» и «Вместо Англии – Тобольск».



Издательская обложка первого издания книги С.П. Мельгунова (Париж. 1951).

Ну, а мы, возвращаясь к нашей публикации, наметим для начала пунктиром интерес к ней, выразившийся в появлении документов, написанных участниками событий или составленным с их слов.
Одними из самых важных, безусловно, являются протоколы показаний, которые, приехав в Париж, брал следователь Н.А. Соколов у «временщиков»: 6-30 июля 1920 г. у князя Г.Е. Львова, 13-20 августа у А.Ф. Керенского, 10 сентября у В.А. Маклакова, 23 октября у П.Н. Милюкова.
Однако все эти документы до поры оставались недоступными для широкой публики.
Первыми публичную завесу молчания прервали А.Ф. Керенский и П.Н. Милюков.
8 сентября 1921 г. в парижской газете «Последние Новости» появилась написанная последним заметка «О выезде из России Николая II»:

http://az.lib.ru/m/miljukow_p_n/text_0020.shtml
Выход Павла Николаевича на публичную сцену с этим вопросом был вынужденным. По его собственному признанию, это было вызвано публикацией в берлинском издании «Nachrichtenblatt über Ostfragen» документов. С.П. Мельгунов утверждал, что то был перевод публикации известного историка и архивиста из советской России, профессора Василия Николаевича Сторожева (1866–1924).
Эта небольшая милюковская заметка и вышедшая чуть ранее статья А.Ф. Керенского (о которой мы расскажем в следующем по́сте) собственно и открыли полемику о судьбе Царской Семьи на страницах русской эмигрантской и зарубежной прессы, масло в огонь которой время от времени подливала и Красная Москва…

СВОБОДНАЯ РУССКАЯ ПРЕССА О ЦАРЕУБИЙСТВЕ (14)


Фрагмент одного из плакатов, выпускавшихся белыми:
https://humus.livejournal.com/5794423.html


Убежище в Англии (продолжение)


Помянутой в прошлом по́сте заметке П.Н. Милюкова «О выезде из России Николая II», вышедшей в парижских «Последних Новостях» 8 сентября 1921 г., предшествовала статья его товарища по Временному правительству А.Ф. Керенского «Отъезд Николая II в Тобольск», напечатанная в пражской «Воле России» 28 августа.
Три дня спустя после милюковской статьи, 11 сентября, в той же «Воле России» Керенский напечатал свой ответ. Статья называлась «Еще об отъезде Николая II в Тобольск».




«Воля России», выходившая в то время ежедневно в Праге, считалась одним из крупнейших послереволюционных эмигрантских изданий. Выпускали ее члены левого крыла партии эсеров. Одним из членов редакции был А.Ф. Керенский.
В 1922 г. Александр Федорович включил обе эти свои статьи в сборник «Издалёка», вышедший в Париже в «Русском книгоиздательстве Я. Поволоцкого и Ко».




Само издательство было старейшим среди русских парижских (существовало с 1910 г.). Владелец его одесский еврей Яков Евгеньевич Поволоцкий (1881–1945) был «привратником» в парижской масонской ложе. (Это масонская офицерская должность Иногда «привратника» называют «кровельщиком» или «внешним стражем» ложи.)
Я.Е. Поволоцкий был близок В.А. Маклакову (вольному каменщику весьма высокого посвящения), одному из кураторов убийства Царского Друга, являвшегося впоследствии одним из главных членов масонской коллегии хранителей Царских Мощей, обретенных следователем Н.А. Соколовым.
В 1923 г. в издательстве Якова Поволоцкого вышло посмертное издание «Дневника» В.М. Пуришкевича, а в 1925 г. воспоминания М.Г. Соловьевой-Распутиной о ее отце на французском языке.

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/23988.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/219180.html



Выходные данные в сборнике А.Ф. Керенского 1922 г.


В сборник «Издалёка» вошли и другие статьи Керенского, в том числе и его выступление в Комитете Лейбористской партии, состоявшееся в Лондоне 2 января 1920 г. В нем – названном при публикации «Союзники в России (1918-1919 гг.)» – особое внимание он уделил поддерживавшим в свое время словом и делом Корниловское выступление лорду Милнеру и генералу Ноксу.
Нокс, по словам Керенского, был «одним из самых близких сотрудников злого гения Революционной России лорда Милнера». Именно «под покровительством» английского генерала произошел, подчеркивает Керенский, «самый переворот Колчака», а затем проводилось и «систематическое под видом интервенции вмешательство во внутренние дела России для активной борьбы с русской демократией и для создания и укрепления там наиболее антидемократических правительственных образований».
Подобные признания такого человека, как Керенский, да еще и сорвавшиеся с языка, когда гражданская война была еще не окончена, несомненно, дорогого стоят, заставляя задуматься над действительным смыслом некоторых событий и оценкой роли их участников, а также понять один из источников влияния на изменение русской политики премьер-министра Ллойд Джорджа, о чем мы писали ранее.



Окончание предисловия А.Ф. Керенского к сборнику «Издалёка».

Статьи А.Ф. Керенского мы публикуем по перепечатке их автором в сборнике 1922 года.
Первая из них, напомним, вышла в пражской «Воле России» 28 августа 1921 г.











Вторая статья А.Ф. Керенского, являвшаяся его ответом на заметку П.Н. Милюкова в парижских «Последних Новостях», была напечатана в «Воле России» 11 сентября 1921 г.










madril

07.06.19 Провальные ИТОГИ НЕДЕЛИ со Степаном Сулакшиным


07.06.2019 ИТОГИ НЕДЕЛИ со Степаном Сулакшиным, 1 ч 38 мин