July 24th, 2019

ПОДЛИННАЯ ИСТОРИЯ СТОЛЫПИНСКОЙ РЕФОРМЫ (1)


Монастырский сенокос. Ныне Леушинская обитель, затопленная большевиками, покоится на дне водохранилища. Фото С.М. Прокудина-Горского. 1909 г.


«Кто является автором Столыпинской реформы?» – Ответ на вопрос очевиден, однако верен лишь отчасти. Подсказка, содержащаяся в названии, – коварна. Сам неожиданный выбор П.А. Столыпина на должность Председателя Совета министров и передача ему огромных полномочий всецело зависели от Императора Николая II и были продиктованы необходимостью осуществления уже готового к тому времени, продуманного в главных своих частях, грандиозного плана преобразований, разработанного на основе долголетнего тщательного изучения положения дел в деревне.
Теперь требовалось найти человека, способного осуществить этот замысел, но не слепого исполнителя, а того, кто был способен внести в процесс творческое начало. И Государь такого человека нашел…
Но затем произошла обычная история: лавры осуществления земельной реформы и крестьянского самоуправления были – в общественном сознании – всецело присвоены другому, хотя и имевшему отношение к делу и поработавшему для общего блага человеку, а все-таки не являвшегося ни инициатором, ни разработчиком плана преобразований.
Такое случалось и до и после не раз. Попробуем дать объяснение этому явлению на примере «Брусиловского прорыва» – явления того же порядка, что и «Столыпинская реформа», столь же прочно застрявшего в памяти многих.
Современники называли эту победу весны 1916 г. Луцким прорывом (такое название мы находим и в мемуарах самого генерала А.А. Брусилова). Однако в исторических трудах закрепилось иное название…
«Мы не говорим “Кутузовская битва”, но – Бородинская, – справедливо писал русский военный деятель зарубежья полковник Е.Э. Месснер, – не называем Полтавскую баталию Петровой баталией, а победу на Неве над шведским ярлом Биргером мы не наименовали именем Великого Князя Александра, а, наоборот, Князя назвали Невским, потому что битва называется Невскою. Но вот, вопреки традиции исторической, и нашей военной, боевые операции 1916 г. на Юго-Западном фронте получили наименование Брусиловского наступления. Почему Брусилову оказана такая нигде и никогда не виданная честь?
В России либеральная пресса и общественность бывали очень энергичны, когда находили нужным прославить какого-либо масона или же человека, возвеличение которого было сопряжено с унижением царизма. […]
Когда обнаружился успех Луцкого и Черновицкого прорывов и рождалась надежда, что битва примет вид победы решающей и войну завершающей, то в оппозиционных кругах не могло не возникнуть опасение, что победа эта… будет приписана Царю, а это укрепит Монархию, режим. Чтобы этого не случилось, было только одно средство: всю славу возложить на главнокомандующего – тогда она не ляжет на Верховного главнокомандующего. И Брусилова стали возносить до небес, как не возносили ни Иванова за Галицийскую победу, ни Плеве за Томашев, ни Селиванова за Перемышль, ни Юденича […] за Сарыкамыш и за Эрзерум. В безмерном восхвалении Брусилова битву назвали Брусиловским наступлением. По тем же антимонархическим побуждениям такое наименование битвы понравилось союзникам России в ту войну…» («Хочешь мира, победи мятежевойну!» Творческое наследие Е.Э. Месснера. М. 2005. С. 495-496).
Впоследствии такое название пришлось ко двору и советским историкам, поскольку, как известно, А.А. Брусилов пошел на службу к большевикам. (Не зря советский генерал-лейтенант М. Галактионов в предисловии к послевоенному изданию мемуаров А.А. Брусилова писал: «Брусиловский прорыв является предтечей замечательных прорывов, осуществленных Красной армией в Великой Отечественной войне»).
Ну, а потом и вовсе забылось, как всё было на самом деле…
Точно такая же история случилась и с крестьянской реформой, получившей название Столыпинской, что не только нарушало справедливость, но и искажало понимание реальной истории как современниками событий, так и (что еще важнее) потомками. Свидетельство тому все эти нынешние Столыпинские клубы, форумы, медали…
Один из посетителей ЖЖ весьма нервно отреагировал на начало нашей публикации «Петля Столыпина», требовал писать «о его практических делах, из-за которых он и вошел в Историю». Сама личность премьера, уже достаточно залакированная и мало кому известная, его, похоже, не интересовала. Таким подавай сладкого сиропчика: побольше да погуще…
И вот теперь пришел черед рассказать и о самих преобразованиях в деревне в Царствование Императора Николая II. Предлагаю вниманию читателей одну из глав второй книги нашего «расследования» о Царском Друге – «А кругом широкая Россия…» (2008).

При подборе иллюстраций использовались публикации:
http://humus.livejournal.com/1895032.html
http://humus.livejournal.com/3353887.html
http://humus.livejournal.com/2213514.html



Нижегородские крестьяне под Арзамасом встречают своего Государя, приехавшего на торжества прославления Преподобного Серафима Саровского. 1903 г.



Последствия крестьянской реформы 1861 г., проведённой, по словам тщательно изучавшего эту проблему архимандрита Константина (Зайцева), без ясного осознания причин, породивших в России т.н. «крестьянский вопрос», отозвались в начале Царствования Николая II крайне болезненно (Архим. Константин (Зайцев) «Чудо Русской истории». М. 2000. С. 293-322, 354-384)
Вот наглядный пример от чего и к чему пришли.
«Просторная двойная изба, – описывал дореформенное крестьянское подворье в Центрально-черноземном районе дворянский литератор, – с примыкающим к ней двором для нескольких коров, свиней, лошадей, трех-четырёх десятков овец, для большого крестьянского инвентаря, состоявшего иногда из десятка тележных и санных запряжек, стольких же сох, борон и прочего домашнего скарба, имеющегося в изобилии. В соответствии этому многочисленная семья была обильно снабжена полушубками, рукавицами, валенками, армяками, душегрейками, шерстяными понёвами и всеми прочими предметами обуви и одежды и в том числе прочным белым или узорчатым, дома набитым, холщовым бельём, перьевыми подушками, войлоками, попонами и т.п. Всё это изготовлялось дома в течение зимних свободных от полевых работ месяцев. Мясо – баранина, свинина, ветчина, сало, птица, яйца, брага, пироги – были предметами обычными» (С.С. Бехтеев «Хозяйственные итоги истекшего сорокалетия и меры к хозяйственному подъему». Т. 1. СПб. 1902. С. 174-175).




А вот те же самые места в изображении того же автора к 1900 году: «Новейшая сельская картина центральных губерний такова: всего чаще маленькая убогая хата, в которой не живёт, а прозябает, постепенно вырождающаяся от скудной растительной пищи, крестьянская семья, одетая в ситцевые фабричные отрепья; о прежних домашних войлоках и перинных подкладках нет уже помина, так же, как и о тулупах, лишь один полушубок и валенки имеются в избе на всех ее обитателей; постелью служит голая лавка, под головой свернутый пиджак или ситцевая кофта, даже нет дерюги подослать под лавку; отвар воды с ничтожным количеством кислой капусты, картофель, пшённая каша и чёрный хлеб, смоченные этим отваром – вот обычная пища крестьянина центра. Для питья – белая отвратительная кислая жидкость от закваски ржаной муки, необходимая для предотвращения цинги; о мясе, сале, конопляном масле нет помина, это роскошь, доступная лишь 3-4 раза в году в большие праздники. Вечером среди избы горит, коптит наполненная керосином лампа, чаще всего без стекла. Домашняя утварь самая убогая, хозяйственного инвентаря ничтожное количество» (Там же. С. 183-184).



Когда мы говорим о кризисе в конце ХIХ века в русской деревне, то, прежде всего, имеем в виду голодовки, формальной причиной которой считались неурожаи. Правда, случаи смерти непосредственно от голода были крайне редки, умирали от ослабляемости организма в результате болезней (С.С. Ольденбург «Царствование Императора Николая II». Изд. 2-е. Вашингтон. 1981. С. 26).
Что касается масштаба проблемы, то он очевиден: в то время 7/8 населения Империи жила в деревне.
Одной из причин кризиса были условия землепользования. «Огромное большинство крестьянских земель принадлежало общинам. Крестьяне владели землею не единолично, а коллективно – земля считалась принадлежащей “мiру”, который не только мог перераспределять ее между своими членами, но и устанавливать правила и порядок обработки земель. […] Власть “мiра” в общине заменила собою при освобождении крестьян власть помещика» (Там же. С. 168).




Были и иные причины голода. Его, считают исследователи, «спровоцировала фискальная политика» министра финансов И.А Вышнеградского, «отличавшаяся предельной жестокостью» (Б.В. Ананьич, Р.Ш. Ганелин «С.Ю. Витте и его время». СПб. 1999. С. 58).
«Меркантилистическая система Вышнеградского, – писали знатоки вопроса, – сводившаяся к скоплению возможно большего количества золота, развивалась всецело за счет сельского хозяйства…» (В. Витчевский «Торговая, таможенная и промышленная политика России со времен Петра Великого до наших дней». СПб. 1909. С. 231).
Вслед за бедствием 1891 г., еще в годы правления Императора Александра III, голод поразил те же местности России в 1897 и 1898 гг.
С.Ю. Витте, который, по занимаемому положению, должен был заняться решением этой проблемы, бездействовал. Причин тому было много. Это было и незнание Сергеем Юльевичем проблемы, и крайняя его увлеченность индустриализацией русского народного хозяйства, и, наконец, едва ли не главное – личное нерасположение его к поместному дворянству. Последнее обстоятельство роднило его с русской интеллигенцией, смотревшей на тяжёлое положение дворянского землевладения «с нескрываемым злорадством» (С.С. Ольденбург «Царствование Императора Николая II». С. 170, 171). И это при нерасторжимой взаимозависимости землевладельцев-дворян и крестьян!




Что касается невежественности в этом Витте, то он и сам это признал публично на одном из Особых совещаний по делам сельскохозяйственной промышленности в феврале 1905 г. По словам одного из его участников, Витте «впервые сознался откровенно, что он деревни не знает, что крестьянская жизнь Центральной России ему мало известна. Такое признание знаменательно ввиду его записки о преобразованиях крестьянства» («Дневниковые записи С.Д. Шереметева о С.Ю. Витте». Публ. Л.И. Шохина // «Отечественная История». 1998. № 2. С. 159). Выходит, не знал, но брался решать.
Сергей Юльевич, по словам В.И. Гурко, считал, что «сельское хозяйство представляет ограниченное поле применения людского труда, тогда как промышленность, не стесненная определенными физическими приделами, может развиваться безгранично и, следовательно, поглотить безпредельное количество труда. На сельское хозяйство в соответствии с этим Витте смотрел как на необходимую, но чисто служебную отрасль народного хозяйства.
Земледелие, в представлении Витте (быть может, неясно им самим сознаваемом, но чётко выступавшем в его мероприятиях), должно давать пропитание населению, но само по себе служить источником его благосостояния не может. Именно отсюда проистекало его отрицательное отношение ко всем мерам, направленным к подъему сельского хозяйства» (В.И. Гурко «Черты и силуэты прошлого. Правительство и общественность в Царствование Николая II в изображении современника». М. 2000. С. 54).




Особо бедственным для земледельческого населения России был один из результатов такой политики – падение цены на хлеб. Радикальная часть общества злорадствовала по этому поводу: «Вредно для зубров – следовательно, превосходно для страны» (Там же. С. 55). Под «зубрами» оно разумело землевладельцев, забывая, что от низких цен на хлеб страдало всё русское сельское население – 80% русского народа. Что касается Витте, то для него вообще было характерно «глубокое презрение к человечеству» (Там же. С. 49).
Однако само осознание кризиса вовсе не означало его разрешение. Разные социальные группы предлагали каждый свое решение. Между тем неурожай повторился в 1901 году.
23 января 1902 г. по настоянию Императора Николая II было утверждено специальное положение об Особом совещании о нуждах сельскохозяйственной промышленности. Оно должно было вывести аграрный вопрос из сферы спекулятивного социально-политического доктринерства. Было решено обратиться непосредственно «к заинтересованным кругам населения с запросом о том, как они сами понимают свои нужды. […] …Вопрос задавался не городу, а деревне – тем слоям населения, дворянам и крестьянам, в лояльности которых Государь был убежден» (С.С. Ольденбург «Царствование Императора Николая II». С. 175). С этой целью во всех губерниях и уездах Империи были учреждены губернские и уездные комитеты общим числом около шестисот.




Вот как в 1901–1902 гг. оценивал ситуацию в России накануне первой революции в связи с аграрным вопросом и размышлял о дальнейших возможных событиях один из членов этого Особого совещания, Государственный секретарь А.А. Половцов:
«Студенческие безпорядки в начале нынешнего Царствования были подавлены, но вдруг безпорядки эти приняли форму убиения министра народного просвещения и открытой с полицией уличной баталии. Последствием принявших такую форму безпорядков было назначение министром народного просвещения пехотного офицера, уже два года тому назад высказавшегося за студентов и начавшего свое управление с того, что приказал заменить в гимназиях изучение латинского и греческого языков французским и немецким. […]
За студенческими безпорядками последовали стачки и сражения фабричных рабочих с полицией. За ними встанет крестьянская толпа с требованием земли, и не теперешняя милиция, на короткое время оторванная от этой самой земли, поднимет оружие для того, чтобы обуздывать эти самые ею разделяемые аппетиты. Здесь конец той России, которую мы знали, которую мы всей душой боготворили!
Что делать? Где средства спасения?
Спасение одно: возвращение к мудрой политике Екатерины, насколько оно совместно с результатами протекших в 150 лет событий.
Умножать и усиливать класс землесобственников во всех видах. От табунного ковырянья земли, именуемого общинным владением, переходить к подворной и личной собственности. Вычеркнуть из законодательных соображений безземельное дворянство. Открыть широко всем сословиям права поземельной собственности и непременно связанное с ними радение о местных пользах и нуждах. Сферу чиновнической деятельности сузить, сделать ответственною в полном смысле…» («Дневник А.А. Половцева» // «Красный Архив». Т. 3. М. 1923. С. 95-96).




«…Государь убежден в необходимости уничтожения групповой поруки, – читаем в дневнике А.А. Половцова, – и вот я вношу в Государственный Совет проект об уничтожении круговой поруки, последствием чего должно неминуемо быть уничтожение общины и стадного управления» (Там же. С. 126).
В сопроводительном письме при посылке Государю оттисков биографий выдающихся русских деятелей в июне 1901 г. Александр Александрович развивал свои мысли о собственности:
«Если с точки зрения экономической необходимо введение твердой, а не мнимой, на теоретических мечтаниях основанной, собственности, то с точки зрения политической такое мероприятие едва ли не еще важнее.
В течение ряда славных для нашей истории столетий правительство имело опору в крупной дворянской собственности. В 1861 г. эта собственность не только поколеблена, но направлена на ежедневно расширяющийся путь уничтожения. Факт этот крайне прискорбен, но неисправим. Бюрократические попытки на пользу дворянского класса не больше как фразы, не могущие достигнуть серьёзного результата.
Быть может, годами создастся надёжный в государственном смысле преемственный класс землесобственников, но до этого весьма далеко, и во всяком случае ныне для этого ничего не творится. А между тем крестьянская масса, некогда ведомая дворянством, а теперь поставленная в несколько враждебное к нему отношение, живет, множится, движется под влиянием и руководительством всяких пестрых лихих людей, преследующих, преимущественно свои личные цели, корыстные и в большей части случаев противоправительственные цели.
Требуется перестать сплачивать эту темную, легковерную, подвижную толпу в одну густую массу, а, напротив, по возможности, расчленять, дифференцировать ее, выдвигая людей труда, бережливости, порядка, как опору правительственного хода дел, в противоположность ненадежным, падким на аграрную путаницу, буйным группам населения. Такова должна бы быть господствующая в упорядочении крестьянского населения идея; идея, к сожалению, далекая от симпатий социал-бюрократизма» (Там же. С. 98).




Далее А.А. Половцов предложил вниманию Государя свой прогноз возможного развития событий: «За студенческими безпорядками последовали безпорядки фабричные. Неминуемое возобновления их и нетрудное подавление не страшны, но не страшнее ли мысль, что за ними могут последовать безпорядки аграрные. […]
Кто явится надежным орудием репрессии? Прежнего 25-летнего службою оторванного от своей среды солдата не существует. Нынешний доблестный перед иноземным врагом воин, покидает семью свою лишь на короткое время и остаётся солидарным с ее интересами, особливо земельными. На чью сторону станет он в такого рода поземельном процессе?» (Там же).
Прогноз относительно верности войск вскоре, увы, подтвердился. Свидетельство тому дневниковая запись А.А. Половцова от 21 февраля 1902 г., повествующая о его беседе с Великим Князем Владимiром Александровичем.
«Известно ли Вам, – сказал Половцов Великому Князю, – что запрошенный по поводу последних университетских буйств в Киеве Драгомиров отвечал, что он не решился дать войскам приказание стрелять, потому что офицеры заявили, что, вероятно, солдаты их не послушают, и что, во всяком случае, они – офицеры на следующий после такого приказания день не выведут более войск из казарм!.. Знаете ли Вы, Ваше Высочество, что уличной толпой предводительствовали переодетые унтер-офицеры местных войск с красными знаменами в руках!..» (Там же. С. 122).



На посиделках. Тотемский уезд Вологодской губернии.

Война и революция на какое-то время отодвинула земельный вопрос на второй план, дав политическим демагогам почву для революционной пропаганды в деревне. Часть неустойчивых крестьян эти «друзья народа» совратили на анархические преступные действия, поддержкой других заручились они при выборах в Думу.
Позиция Государя в этом вопросе была, тем не менее, непоколебимой. Как справедливо пишут исследователи, она была «государственной, открытой и честной».
Достаточно вспомнить четкие слова Государя, прозвучавшие 18 января 1906 г. во время приема Им крестьян Курской губернии: «Всякое право собственности неприкосновенно; то, что принадлежит помещику, принадлежит ему; то, что принадлежит крестьянину, принадлежит ему. Земля, находящаяся во владении помещика, принадлежит ему на том же неотъемлемом праве, как и ваша земля принадлежит вам» (С.С. Ольденбург «Царствование Императора Николая II». С. 338). Слова эти прозвучали на всю Россию, составив как бы завет на будущие времена.
Наконец, на основе тщательного изучения дел на местах была проведена и реформа, развязавшая энергию отдельных крестьянских хозяйств.
Осуществлялась она «не в виде разрушения жизнеспособной части крупного землевладения и не в виде “благотворительной” прирезки земель всем крестьянам без разбора, – а в виде поощрения хозяйственных элементов крестьянства. Интересам лучших, крепких элементов, этой опоры государственного хозяйства, отдавалось предпочтение перед уравнительными благотворительными соображениями» (Там же. С. 373-374).



Каравай испекли!

Сжатая и выразительная сводка земельной политики всего Царствования содержится в Высочайшем рескрипте 19 февраля 1911 г., написанном Императором Николаем Александровичем в связи с 50-летием освобождения крестьян:
«Я поставил Себе целью завершение предуказанной еще в 1861 г. задачи создать из русского крестьянина не только свободного, но и хозяйственно сильного собственника. В сих видах наряду с отменой круговой поруки, сложением выкупных платежей и расширением деятельности Крестьянского Поземельного банка, Я признал благовременным, отменив наиболее существенные стеснения в правах крестьян, облегчить их выход из общины, а также переход на хуторское и отрубное хозяйство; в связи с этим приняты меры к насаждению в земледельческой среде мелкого кредита и распространению в ней сельскохозяйственных усовершенствований и знаний» (Там же. С. 438).

В истории эта реформа получила название Столыпинской, по имени человека, занимавшего в ту пору пост премьера. Но инициатором ее и двигателем был Царь. Да ведь и провести такой закон (со всеми его нюансами) в любой другой стране, через парламент, было по существу немыслимо.



Продолжение следует.

ПОДЛИННАЯ ИСТОРИЯ СТОЛЫПИНСКОЙ РЕФОРМЫ (2)


Обед на покосе. Река Шексна. Фото С.М. Прокудина-Горского. 1909 г.


Царь проводил реформу не только словом и делом, но и личными жертвами.
Центром крестьянской колонизации стал Алтайский округ, составлявший личную собственность Императора Всероссийского и состоявший в ведении Кабинета Его Величества. Высочайшим указом 16 сентября 1906 г. Государь повелел передать все свободные земли Алтая Переселенческому управлению для устройства там безземельных и малоземельных крестьян Европейской России. Таким образом, из 41 миллиона десятин кабинетских земель крестьянам передали около 25 миллионов десятин. (В личном владении Царя на Алтае остались леса, горные хребты и гора Белуха.) Земли переселенцам предоставлялись за почти номинальную плату: 4 рубля за десятину с рассрочкой на 49 лет. Население Алтайского округа в 1914 г. превысило три миллиона (более 10 человек на квадратную версту). Как в сказке там росли города (С.С. Ольденбург «Царствование Императора Николая II». С. 513-513).
Успехи реформы, достигнутые за короткий срок, были несомненны.



Семья поселенца.

Реформу, тем не менее, именовали, даже в советское время, столыпинской. «…Устройство хуторов, – отмечал современник, – присвоил себе Столыпин. Хутора – это Столыпин. В конце концов слуги Царя расхватали всё, что могли, и ничего не оставили Царю, чем бы приобрести Ему любовь народа и укрепить Свою власть» (Ю.С. Карцов «Хроника распада. П.А. Столыпин и его система» // «Новый Журнал». № 137. Нью-Йорк. 1979. С. 115). И далее: «По старинной традиции Царский министр не дерзал быть популярным. Обаяние власти ставя выше всего, благое и популярное предоставлял он Царю, а неблагодарное и возбуждающее ненависть безропотно принимал на себя. Наступило время, когда, вместо того, чтобы закрывать Царя грудью, министры в союзе с общественностью против самовластия Его принимали меры» (Там же. С. 111).


На ярмарке.

«На двадцатом году Царствования Императора Николая II, – писал в своём известном исследовании С.С. Ольденбург, – Россия достигла еще невиданного в ней уровня материального преуспеяния. Прошло еще только пять лет со слов Столыпина: “Дайте нам двадцать лет мира, внутреннего и внешнего, и вы не узнаете нынешней России” – а перемена уже начинала сказываться. После обильных урожаев 1912 и 1913 гг., период с лета 1912 по лето 1914 г. явился поистине высшей точкой расцвета русского хозяйства. За двадцать лет население Империи возросло на пятьдесят миллионов человек – на сорок процентов; естественный прирост населения превысил три миллиона в год. […]
Благодаря росту сельскохозяйственного производства, развитию путей сообщения, целесообразной постановке продовольственной помощи, “голодные годы” в начале ХХ века уже отошли в прошлое. Неурожай более не означал голода; недород в отдельных местностях покрывался производством других районов.




Урожай хлебных злаков (ржи, пшеницы и ячменя), достигавший в начале Царствования, в среднем, немногим более двух миллионов пудов, превысил в 1913–1914 гг. четыре миллиарда. Состав хлебного производства несколько видоизменился: более чем удвоились урожаи пшеницы и ячменя (пшеница по количеству приближалась к ржи, тогда как ранее одна рожь составляла более половины урожая). Если принять во внимание рост вывоза (заграницу уходило около четверти русских хлебов) и увеличение численности населения, всё же количество хлеба, приходившегося на душу населения, безспорно возросло. В городах белый хлеб стал соперничать с черным. […]
Подъём русского хозяйства был стихийным и всесторонним. Рост сельского хозяйства – огромного внутреннего рынка – был во второе десятилетие Царствования настолько могучим, что на русской промышленности совершенно не отразился промышленный кризис 1911–1912 гг., больно поразивший Европу и Америку: рост неуклонно продолжался. Не приостановил поступательного развития русского хозяйства и неурожай 1911 г.




Спрос деревни на сельскохозяйственные машины, мануфактуру, утварь, предметы крашения создавал соревнование между русской и иностранной, главным образом, немецкой промышленностью, которая выбрасывала на русский рынок растущее количество дешевых товаров. Иностранный дешевый товар достигал русской деревни и способствовал быстрому повышению хозяйственного и бытового уровня. […]
Происходящую в России перемену отмечали иностранцы. В конце 1913 г. редактор “Economiste Européen” Эдмон Тэри, произвел по поручению двух французских министров обследование русского хозяйства. Отмечая поразительные успехи во всех областях, Тэри заключал: “Если дела европейских наций будут с 1912 по 1950 г. идти так же, как они шли с 1900 по 1912 г., Россия к середине текущего века будет господствовать над Европой, как в политическом, так и в экономическом и финансовом отношении”.




Исследователи аграрной реформы – датчанин Вит-Кнудсен (в 1913 г.) и немец Прейер (в марте 1914 г.) отмечали успехи закона 9 ноября: “переворота, не отстающего по своему значению от освобождения крестьян”. “Это было смелое начинание, своего рода скачок в неизвестность, – писал Прейер. – Это был отказ от старой основы, с заметной чем-то неиспытанным, неясным…”
Морис Бэринг, известный английский писатель, проведший несколько лет в России и хорошо ее знавший, писал в своей книге “Основы России” (весной 1914 г.): “Не было, пожалуй, еще никогда такого периода, когда Россия более процветала бы материально, чем в настоящий момент, или когда огромное большинство народа имело, казалось бы, меньше оснований для недовольства”. Бэринг, наблюдавший оппозиционные настроения в обществе, замечал: “У случайного наблюдателя могло явиться искушение воскликнуть: да чего же большего еще может желать русский народ?” Добросовестно изложив точку зрения интеллигентских кругов, Бэринг отмечает, что недовольство распространено, главным образом, в высших классах, тогда как “широкие массы, крестьянство, в лучшем экономическом положении, чем когда-либо…”» (С.С. Ольденбург «Царствование Императора Николая II». С. 495-500).



Гулянье в праздничный день Русский Север.

Результатами реформы удовлетворен был и Сам Государь, заявивший в январе 1914 г. земским деятелям: «Духовному взору Моему ясно представляется спокойная, здоровая и сильная Россия, верная своим историческим заветам, счастливая любовью своих благодарных сынов и гордая беззаветной преданностью их Нашему Престолу» (Там же. С. 503).
На деле, однако, все шло далеко не так, как хотелось бы Государю: «Деревня богатела; голод отходил в область предания; грамотность быстро распространялась; но в то же время деревенская молодежь отрешалась от вековых духовных традиций. Огромное впечатление по своей неприкрашенной правдивости произвел роман И.А. Родионова “Наше преступление”, ярко рисовавший рост безсмысленного, жестокого озорства (“хулиганства”) в деревне. Отовсюду шли сведения об упадке религиозности в крестьянской среде, особенно среди подрастающих поколений».




А.С. Суворин отмечал в дневнике новые реалии России (8.7.1907): «Одичание детей. Дерутся палками, убивают. Самоубийства» («Дневник Алексея Сергеевича Суворина». Изд. 2-е. М. 2000. С. 512).
Государь, по чистоте Своей, принимал все эти факты за преувеличения.
«Явившись однажды к Государю с Всеподданнейшим докладом, – вспоминал государственный секретарь С.Е. Крыжановский, – я застал Его читающим книгу. Заметив невольно брошенный на нее взгляд, Государь показал книгу и спросил, “читали ли Вы?”. Это был нашумевший в свое время рассказ полковника Родионова “Наше преступление”. Я ответил, что не только читал, но и знал местность, к которой относится действие рассказа. Родионов описывал в своей книге быт южной части Боровичского уезда, прилегающей к уезду Валдайскому, где я начал в 1889 году службу в должности судебного следователя. – “Неужели правда то, что здесь написано? Мне не хотелось бы верить”. На мой ответ, что в книге, как водится, сгущены краски, но описанные в ней проявления деревенского хулиганства представлялись для данной местности явлением обыденным уже и в мое время, а за последующее, с общим ростом распущенности, случаи вероятно участились, Государь выразил недоверие: “Нет, Я все-таки этому не поверю. Человек, который это написал, просто не любит народа”» (С.Е. Крыжановский «Воспоминания. Из бумаг С.Е. Крыжановского, последнего государственного секретаря Российской Империи». Берлин. [1929.] С. 162-163).
(Вопреки любым фактам, нет и не может быть никаких оснований говорить о прекраснодушии Государя. Было, вероятно, нечто, что заставило впоследствии народолюбца Родионова поднять руку на крестьянина Распутина…)




Но продолжим тему.
В конце 1913 г. в журнале «Русская мысль» появилась статья помещика Калужской губернии. Изменения в ведении крестьянами хозяйства в течение десяти лет, по его мнению, были разительными. «…Соха быстро вытесняется плугом […], плуг пароконный уже не имеет характера того редкого исключения, каким он был раньше. Молотьба цепами, которая еще так недавно, на моей памяти, была почти единственным способом молотьбы […], теперь встречается лишь в виде исключения; четырехконных молотилок […] теперь более чем достаточно. […] Поэтическое зрелище крестьянина, веющего зерно лопатой на гумне, все еще радует взор любителя старой, патриархальной деревни; но оно встречается все реже и реже, так как веялка уже давно всем доступна» (Князь Е.Н. Трубецкой. «Новая земская Россия (Из наблюдений земского деятеля)» // «Русская Мысль». 1913. № 12. 2-я пагинация. С. 1).
Всё это сопровождалось быстрым ростом земледельческой культуры. «Крестьянские поля становятся неузнаваемы». Увеличились «цены на рабочие руки».




Изменились и сами крестьяне. В наблюдательности известному русскому философу, князю Е.Н. Трубецкому (а это он был автором статьи) не откажешь: «Крестьяне становятся из года в год притязательнее и заметно “обуржуазиваются”, что отражается и во внешнем их облике. Народный костюм все больше и больше вытесняется каким-то полуевропейским, который видимо подражает господскому – модам, существовавшим лет 15-20 тому назад. […] По праздникам… баба носит в виде украшения, вне всякой зависимости от погоды, калоши и зонтик, который никогда не распускается; с ним она не расстаётся даже во время хороводов […] …Вырождается и народная песнь. […] …Национальная мелодия вытесняется новыми мещанскими мотивами вроде: “тебя Господь накажет серной кислотой” […] Немудрено, что наши изменившие свой вид подённые называются уже не “девками”, как бывало в старину, а требуют, чтобы их величали “буарышнями”» (Там же. С. 3).
Обозначились и пути, по которым, по мнению князя, едва ли не должна была пойти вся деревня. Прежде всего, речь шла о кооперации, которая была уже слишком знакома русской деревне начала ХХ века: «…Множатся не по дням, а по часам… кооперативы – артели (особенно молочные и маслодельные), общества потребителей, товарищества, крестьянские, сельскохозяйственные общества, при которых учреждаются сельскохозяйственные склады, сортировальные и прокатные пункты» (Там же. С. 6).
На этот путь крестьянина подталкивали «дорого стоящие машины (дисковые бороны, рядовые сеялки, молотилки), приобретение коих недоступно отдельным мелким хозяевам, но вполне возможно для кооперации многих мелких хозяйств. Без объединения их в кооперации невозможны крупные затраты на улучшения. Наконец, кооперация является необходимым условием переработки и сбыта некоторых продуктов сельского хозяйства…» (Там же). Вообще «всякая попытка внести в крестьянский быт какое-либо улучшение, неизбежно обнаруживает тот факт, что необходимым для того условием является объединение крестьянства в кооперации» (Там же. С. 4).



Карусель на сельской ярмарке.

Однако кооперация существовала не сама по себе и не только при прямом участии крестьян.
Князь Е.Н. Трубецкой отмечал «массовое проникновение третьего элемента в деревню» – «врачей, ветеринаров, агрономов», «новой “кооперативной” общественности». Кооперативное движение, пишет он, «становится теперь центром всей нашей земской жизни», «земская участковая агрономия срастается с кооперативами» (Там же. С. 3, 5, 7).
«Первое соприкосновение интеллигенции с широкими крестьянскими массами имело место уже в 1905 году, но тогда оно имело совсем другой характер – разрушительный, а не созидательный. […] Каков же [теперь] будет результат? Перевоспитает ли правительство при помощи интеллигенции крестьян в благонамеренных мелких помещиков или же, наоборот, интеллигенция за счет правительственных ссуд даст им революционное воспитание?» (Там же. С. 8).
В силу этого вполне понятно было двойственное отношение правительства к этому «третьему элементу» (недаром, видимо, созвучное «третьему сословию» великой французской революции). Это отмечал и автор статьи: «С одной стороны, страх революции вынуждает правительство организовать деревню для новой земледельческой культуры. С другой стороны, в силу непреодолимой логики вещей, главным организатором неизбежно является русский интеллигент в лице “третего элемента”, т.е. именно тот слой населения, который с правительственной точки зрения должен был считаться наиболее опасным» (Там же. С. 4).



Свадебный поезд.

Итак, по Трубецкому, выбора у правительства не было, оно было к этому вынуждено. Бюрократический механизм Империи оказался безсильным. Одновременно Евгений Николаевич пытается успокаивать читателей (и себя самого?) чисто логическими построениями: «…Кооперативное движение готовит крушение… социалистическим “интеллигентским” утопиям. Раз масса приобщается к благосостоянию, – пугачевско-эсеровским формам социализма тем самым наступает конец. Раз станет редким крупный помещик, пугачевской демагогии уже не на чем будет разжечь в народе погромные страсти […] При этом людей, заинтересованных в собственности, в деревне будет достаточно, чтобы бороться не только против пугачевской, но и против социалистической пропаганды» (Там же. С. 9).
При этом князь Е.Н. Трубецкой не может не признать очевидных фактов: «Крестьяне действительно приобщаются к благосостоянию и собственности. Им есть чем дорожить и что охранять; в этом, в самом деле, заключается могущественное противоядие против пугачевщины. Но значит ли это, что новое зажиточное крестьянство станет опорою крупного, в частности дворянского, землевладения? Как раз наоборот, именно этот рост крестьянского богатства служит предвестником окончательной ликвидации крупного землевладения в ближайшем будущем. […]
Тем самым наступит конец и нынешнему вершителю судеб – объединенному дворянству; распродав большую часть своих владений, оно удалится со сцены; а вместе с ним исчезнет и последняя опора “приказного строя”» (Там же).



После воскресной молитвы.

Имущественный крах русского дворянства было лишь одной из сторон общего его кризиса, далеко не всегда носившего объективный характер. Ему активно помогали сойти со сцены. Иногда даже те самые крестьяне, связанные исторически с дворянством нерасторжимо. Гибель одних была чревата уходом в небытие других. Но, пожалуй, одной из самых главных причин кризиса дворянства была потеря им воли к жизни.
О том, что правящий слой сгнил (по И.Л. Солоневичу) яснее других свидетельствовал Великий Князь Владимiр Александрович, следующим образом высказавшийся на Царскосельских совещаниях в 1905 г.: «Какие могут быть разговоры о сословном духе и традициях дворянского сословия после всего того, что произошло! Если бы дворянство было мало-мальски объединено и сплочено, то такие дворяне, как Петрункевич, были бы давно исключены из состава дворян и не были бы никуда приняты. Было ли это сделано, я вас спрашиваю?» («Царскосельские совещания». Публ. В. Водовозова // «Былое». 1917. № 3 (25). С. 229).



Окончание следует.

ПОДЛИННАЯ ИСТОРИЯ СТОЛЫПИНСКОЙ РЕФОРМЫ (3, окончание)


Дети. Белозерск. Фото С.М. Прокудина-Горского. 1909 г.


Еще раз обратимся к статье князя Е.Н. Трубецкого: «Повсеместное воспитание самодеятельности и сознательности народных масс связано с ростом политической свободы. Ускоряя и усиливая рост крестьянской демократии, правительство, несомненно, пилит тот сук, на котором оно сидит. Кооперативное движение может сплотить крестьянство с интеллигенцией, но отнюдь не с приказными людьми» (Князь Е.Н. Трубецкой «Новая земская Россия (Из наблюдений земского деятеля)». С. 9).
Какую же организацию и знание внесла интеллигенция в новую крестьянскую общественность?
«Какие теперь мужики, – бароны, а не мужики, и прилежания к церкви никакого», – говорил князю Е.Н. Трубецкому один старый крестьянин. «“Прилежание к Церкви”, – признается Евгений Николаевич, – действительно как будто не возвышается, а падает; растет индифферентизм, который местами переходит в явный атеизм. Не рискуем ли мы с ростом материальной культуры утратить ту величайшую духовную ценность, в сравнении с которой – ничто все материальные блага?» (Там же. С. 11).



Престольный праздник в одном из северных сел.

«“Краем долготерпения”, – завершает свои размышления о будущем русского крестьянина князь Е.Н. Трубецкой, – наша деревня, быть может, вскоре уже не будет. Преодолеет ли Россия соблазны материальной культуры? Сохранит ли она в благосостоянии благословения Царя Небесного? Вот наиболее жгучие мучительные вопросы нашей современности.
Спасение России, разумеется, не в росте материального благосостояния. Между тем, тех нравственных устоев, на которых могла бы утвердиться новая великая Россия, в нашей жизни пока еще не видно. […] Растет какой-то могучий организм, но вырастет ли из этого со временем человеческое величие, или же могущество большого, но не интересного животного, об этом мы до поры до времени можем только гадать, основываясь преимущественно на том, какие черты проявлялись в детстве нашего народа. Если у нас есть основание верить в будущее духовного величия России, то основание это – скорее в прошлом, чем в настоящем» (Там же. С. 11-12).



Хоровод в селе Вешки Московской губернии.

В 1917-м сбылись, как мы знаем, самые худшие опасения.
«…Не зинула бы пропастью страна, – писал А.И. Солженицын, – сохранись крестьянство ее прежним патриархальным и богобоязненным. Однако за последние десятилетия обидной послекрепостной неустроенности, экономических метаний через дебри несправедливостей – одна часть крестьянства спивалась, другая разжигалась неправедной жаждой к дележу чужого имущества – уже во взростьи были среди крестьян те убийцы и поджигатели, которые скоро кинутся на помещичьи имения, те грабители, которые скоро будут на части делить ковры, разбирать сервизы по чашкам, стены по кирпичикам, бельё и кресла – по избам. Долгая пропаганда образованных тоже воспитывала этих делёжников. Это уже не была Святая Русь. Делёж чужого готов был взреветь в крестьянстве без памяти о прежних устоях, без опоминанья, что всё худое выпрет боком и вскоре так же точно могут ограбить и делить их самих. (И разделят…)
Падение крестьянства было прямым следствием падения священства. Среди крестьян множились отступники от веры, одни пока еще молчаливые, другие – уже разверзающие глотку: именно в начале ХХ века в деревенской России заслышалась небывалая хула в Бога и в Матерь Божью. По селам разыгрывалось злобное безцельное озорство молодежи, небывалое прежде. (Тем более оно прорывалось в городах, где безверие воспитывалось еще с гимназической реформы 60-х годов. Знаю по южным. Например, в Таганроге еще в 1910 году в Чистый Четверг после 12 Евангелий хулиганы нападали на богомольцев с палками, выбивали фонарики из рук.)
Я еще сам хорошо помню, как в 20-е годы многие старые деревенские люди уверенно объясняли:
– Смута послана нам за то, что народ Бога забыл» (А.И. Солженицын «Размышления над Февральской революцией» // «Российская Газета». 2007. 27 февраля).
Но было уже слишком поздно…



Поездка Императора Николая II на Запад Российской Империи. Жмеринка. 1904 г.

В некий символ, в связи со сказанным ранее, превращается вот эта леденящая кровь история…
В конце еще XIX века бешеные волки искусали шестерых русских крестьян. Русский Царь, узнав об этом, немедленно приказал послать их за Его личный счет в Париж, в Институт Пастера, в то время стоявший на пороге открытия надежного средства защиты от этой одной из самых ужасных болезней человечества.
«Лица и руки мужиков, – писал очевидец, – были искусаны страшным образом, и надежды на их спасение почти не было. Уже тогда было известно, что бешенство у волков было гораздо опаснее, чем у собак, и что укушенные в лицо всегда умирали. Пастер знал это лучше кого-либо другого, и не будь он тем, кем был, он наверняка отказался бы их принять. Мужиков положили в отдельную палату в больнице Отель Дье под надзор профессора Тилло – самого выдающегося и человечного хирурга Парижа тех лет и одного из самых безстрашных помощников и лучших друзей Пастера. Каждое утро Пастер приходил вместе с Тилло, они делали прививки и с волнением наблюдали за больными день за днем.
Однажды во второй половине девятого дня я пытался влить каплю молока в горло одного из мужиков, великана с почти полностью разорванным лицом, когда вдруг какой-то дикий огонь загорелся в его глазах. Его челюсти судорожно разжимались и сжимались со щелкающим звуком, из изрыгающего пену рта раздался страшнейший крик, какого я никогда не слышал ни от человека, ни от зверя. Он предпринял дикое усилие вскочить с постели и почти опрокинул меня, когда я пытался его удержать. Его руки, сильные, как у медведя, зажали меня в тиски. Я чувствовал его тошнотворное дыхание у моего рта, ядовитая слюна текла мне на лицо. Я схватил его за горло, повязка, закрывающая его ужасную рану, съехала, и когда я отдернул руки – они были красные от крови. Его тело затряслось в судороге, хватка ослабела. Я дотащился до двери, чтобы раздобыть самое сильное средство дезинфекции, которое мог найти. […]



Пастеровский институт в Париже.

Вечером того дня привязанного к железной кровати мужика перенесли в отдельный павильон и изолировали от других. Я зашел к нему на следующее утро вместе с сестрой Мартой. В комнате царил полумрак. Повязка закрывала все лицо, были видны только глаза. Я никогда не смогу забыть его взгляд, он преследовал меня много лет. Его дыхание было прерывистым и нерегулярным, с длительными перерывами, как дыхание “чейн-стока” – известное предвещение смерти. Он быстро-быстро что-то бормотал, иногда издавая дикий вой, от которого я весь содрогался. Никто не понимал ни слова больных. Я стал прислушиваться к потоку непонятных слов, тонувших в слюне, и постепенно стал различать одно и то же повторяемое в отчаянии слово:
– Креститься! Креститься! Креститься!
Я всматривался в его добрые, кроткие, молящие глаза.
– Он в сознании, – прошептал я сестре Марте. – Он чего-то хочет. Если бы я только мог его понять. Послушайте!
– Креститься! Креститься! Креститься! – кричал он, не переставая.
– Бегите за распятием! – сказал я монашенке.
Мы положили распятие на кровать. Поток слов немедленно прекратился. Мужик лежал совершенно тихо, глаза были прикованы к распятию. Его дыхание становилось все слабее. Неожиданно мускулы огромного тела застыли в последней судороге и сердце остановилось.
На следующий день появился безошибочный признак боязни воды еще у одного мужика, а через три дня бешенство охватило их всех. Их вой был слышен по всей больнице Отель Дье, говорили даже, что было слышно на площади Нотр-Дам. Вся больница была вверх дном. Никто не хотел близко подходить к палате, даже отважные сестры в ужасе сбежали.
Я как сейчас вижу белое лицо Пастера, когда он переходил от постели к постели и смотрел на приговоренных к смерти взглядом безконечного сострадания. Он опустился на стул и закрыл лицо руками. Несмотря на то, что я привык видеть его каждый день, я только тогда заметил, каким он выглядел больным и усталым, и по еле уловимому колебанию в его голосе и легкому дрожанию руки догадался, что он уже получил первое предупреждение о том, что его скоро постигнет.
Тилло, за которым послали во время операции, вбежал в палату в окровавленном переднике. Он подошел к Пастеру и положил ему руку на плечо. Они безмолвно посмотрели друг на друга. Добрые синие глаза великого хирурга, привыкшие видеть так много несчастья, оглядели палату. Его лицо стало бледным, как полотно.
– Я этого не вынесу, – прокричал он надорванным голосом и выбежал вон.
В тот же вечер оба врача держали совет. Не многие знают, к какому решению они пришли, но это решение было единственно правильным и делает честь им обоим. На следующее утро в больнице царила тишина. В течение ночи обреченным мужикам была дана возможность умереть без мук» (А. Мунте «Легенда о Сан-Микеле. Записки врача и мистика». М. 2003. С. 60-62).



Царевны-Мученицы с крестьянскими детьми в Могилеве.






Святые Царственные Мученики, молите Бога о нас, грешных!

СВИДЕТЕЛЬ «РУССКОЙ АГОНИИ» РОБЕРТ ВИЛЬТОН (25)




Документы от Тельберга (начало)


«…Всякая тайна есть власть».
Юрий ТРИФОНОВ.


В свое время мы недоумевали: как это Роберт Вильтон, прекрасно знавший о враждебной следствию позиции министра юстиции Омского правительства Г.Г. Тельберга, разоблачавший ее, мог, тем не менее, пойти на то, чтобы печататься с ним под общей обложкой.
Теперь мы знаем, что согласие было получено от английского журналиста под нажимом. А нью-йоркское переиздание – книга-перевертыш – была и вовсе открытым глумом, надругательством над тем, что он делал, но, правда, еще и указанием на то, кто́ в доме хозяин.
Такая же история случилось позднее и с другим участником следствия – капитаном П.П. Булыгиным, опубликовавшим в 1935 г. английский перевод своей книги «Убийство Романовых» в лондонском издательстве Хатчинсон вместе с книгой А.Ф. Керенского «Путь к трагедии». Причем в качестве переводчика выступил сын последнего – Глеб Керенский. Мотором этой акции был небезызвестный журналист и историк Бернард Пэрс, английский представитель при Верховном Правителе, о котором уже не раз шла речь в этой публикации. Он написал также предисловие и к этому изданию, как, впрочем, и к некоторым другим книгам А.Ф. Керенского, которого Пэрс хорошо знал.

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/224882.html
Возвращаясь англоязычным изданиям книги Роберта Вильтона, следует, как это мы делали раньше, внимательно вчитаться в сопровождающие их тексты.
«Копии показаний, – сообщал о происхождении документов публикатор из лондонского Торнтон Баттерворт, – были забраны из архивов г-ном Георгием Г. Тельбергом, профессором права Саратовского университета и Министром юстиции в Омске, когда он бежал вместе с другими министрами Правительства Колчака».
«Перевод протоколов (которые составляют вторую часть данного тома), – пояснял в предисловии английский издатель, – был опубликован независимым образом в США г-ном Георгием Тельбергом, б. Министром юстиции Омского правительства (Колчака). В отношении этих показаний можно без преувеличения сказать, что ничто не сравнится с ними с точки зрения интереса их содержания и манеры изложения».
Сам Вильтон также был поставлен в известность об этой американской публикации протоколов в переводе Тельберга. Упомянув в датированном 19 августа 1920 г. «авторском посткриптуме» о «наличии некоторых причин, не позволявших мне опубликовать текст досье, которое было передано мне на хранение», журналист с сожалением замечает: «Другие лица не были столь щепетильны. Однако, поскольку неумение хранить секреты было проявлено в другой стране, я не имею причин возражать против того, чтобы публикация состоялась здесь» (т.е. в Англии).
Точки над i ставят американские издатели: «По счастливому стечению обстоятельств, компания Джорджа Г[енри] Дорана, готовившая для прессы показания, сохранённые г-ном Георгием Густавовичем Тельбергом, узнала о повествовании г-на Вильтона и тотчас договорилась о включении этих записей в [готовящийся] том».
Итак, к американскому издателю Джорджу Дорану попали следственные материалы, которыми обладал Г.Г. Тельберг. Как и через кого? Следует также выяснить, что это был за «перевод протоколов», опубликованный экс-министром «независимым образом в США» уже ко времени выхода в сентябре 1920 г. лондонского издания «Последних дней Романовых».
Для лучшего и более полного понимания следует отступить на год с лишним назад, возвратившись в белый Омск.



Омск в 1919 г. Кадры кинохроники.

Еще в период сибирского следствия выявилась сплотка весьма высокопоставленных единомышленников, противодействовавших расследованию цареубийства, а в публичных заявлениях искажавших сам характер преступления. Документально были выявлены трое таких деятелей: министр юстиции (4.11.1918-2.5.1919) эсер С.С. Старынкевич и его преемник (2.5.1919 – 29.11.1919) Г.Г. Тельберг, а также председательствующий Гражданского кассационного департамента Правительствующего сената в Омске (24.12.1918 – янв. 1920) В.Н. Новиков.
Свою деятельность они осуществляли, используя местную прессу и раздавая интервью заезжим иностранным корреспондентам.
Одним из их рупоров была омская ежедневная газета «Заря», выходившая в 1917-1919 гг. Редактировал ее в интересующий нас период П.П. Введенский.




В разных изданиях своей книги Роберт Вильтон обращал внимание на этот вопиющий факт, однако до поры до времени упоминал лишь одного Старынкевича, прибавляя к нему ведших следствие А.П. Намёткина и И.А. Сергеева: (London. 1920. P. 134-138; New York. 1920. P. 374-379).
Во французском издании добавлена история с газетой «Заря», а также упоминается причастный к ней сенатор В.Н. Новиков (Paris. 1921. P. 128-130).
Только в русских вариантах своей книги, освободившись наконец от сопровождающих документов (в парижской книге они еще печатались), Роберт Вильтон впервые упоминает имя одного из активных участников этой истории – министра Г.Г. Тельберга (Берлин. 1923. С. 104-107), (Paris. 2005. С. 110-112).

См. о нем:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/224882.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/225854.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/233425.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/235441.html

В это самое время на сцене появляются еще два важных для нас человека.
Это журналист Карл Аккерман (1890–1970), представлявший принадлежавшую еврейскому дельцу Оксу крупнейшую по тиражу американскую газету «The New York Times»:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/235441.html
И его коллега – польский еврей Герман Бернштейн (1876–1935) из другой влиятельной американской газеты «The New-York Tribune»:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/226776.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/233159.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/235441.html

Они плыли на одном корабле, высадившись во Владивостоке 7 сентября 1918 г.
Аккерман в 1915-1916 гг. работал в «The New-York Tribune», Бернштейн же, в свою очередь, был одно время спецкором «The New York Times», а потому они были знакомы еще до приезда в Россию.



В первом ряду слева направо: Карл Аккерман, атаман Уссурийского казачьего войска И.П. Калмыков (1890–1920) и Герман Бернштейн. Хабаровск. 1919 г. Из собрания фотографий, хранящихся в библиотеке Университет Дьюка в городе Дарем (Северная Каролина, США).
https://repository.duke.edu/dc/esr/esrph090015830

Между прочим Герман Бернштейн только что вернулся из России.
В подписи под одной из фотографий из коллекции американского Дьюкского университета говорится: «Бернштейн – это человек, который в России завладел [и?] опубликовал частные телеграммы между Кайзером и Царем под названием “Willie-Nicky Correspondence”».



Та самая фотография с надписью: «Генерал Грэмс, полковник Стайер, Роберто Дикий, господин Чапмэн, господин Герман [Бернштейн] “New York Herald”».
https://repository.duke.edu/dc/esr/esrph080014380

Речь идет о вышедшей в январе 1918 г. в Нью-Йорке известной переписке Государя Николая II с Германским Императором Вильгельмом II.
Сканы книги см.: https://archive.org/details/willynickycorres00bern


Фронтиспис, титульный лист и его оборот.


В книге помещена благодарность за доступ к бумагам В.Л. Бурцеву, П.Е. Щеголеву и Е.В. Тарле (имена для знакомых с некоторыми процессами, затушеванными в советское время, говорят о многом).



Затем следовало посвящение:



Краткая информация о переправке копий заграницу (всё действо происходило еще при Временном правительстве) содержится в предисловии:





И, наконец, еще один любопытный штрих: благодарственное письмо 26-го Президента США (1901-1909) Теодора Рузвельта (1858–1919) от 6 ноября 1917 г., адресованное Герману Бернтштейну:









В книге было помещено и само факсимиле письма полностью.


Начало и конец письма Теодора Рузвельта Герману Бернштейну.


И тут уж я не удержусь (да простит меня читатель), но когда еще будет случай хотя бы вкратце упомянуть и о других изданиях этой переписки двух Монархов, все инициаторы выпуска которой так или иначе были связаны с затрагиваемыми нами темами.
Буквально два года спустя после выхода книги Бернштейна, одновременно в Лондоне и Нью-Йорке, вышло новое англоязычное издание переписки, осуществленное на сей раз корреспондентом «The New York Herald Tribune» Исааком Дон Левиным (1892–1981), уроженцем Мозыря, выехавшим в США в 1911 г., несколько лет спустя освещавшим революцию 1917 г., а 5 октября 1919 г. бравшим интервью у Ленина:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/218668.html


Исаак Дон Левин у выхода из Ипатьевского дома, через который после убийства были вынесены тела убитых в подвале Царственных Мучеников и Их верных слуг. 1923 г.

Предисловие к лондонскому изданию помечено: «Уимблдон, 1920»; к нью-йоркскому: «Чикаго, апрель 1920 г.».
Сканы английского и американского изданий см.:
https://archive.org/details/kaiserslettersto00willuoft
https://archive.org/details/lettersfromkaise01will



Титульный листы двух изданий: Hodder and Soughton Ltd. London. 1920 и Frederick A. Stokes company. New York. 1920.

В предисловии к американскому изданию Дон Левин рассказывал о том, как он добыл и вывез заграницу копию переписки. Примечательно, что о нью-йоркской книге 1918 г., выпушенной Германом Бернтштейном, он не проронил ни полслова.


.






В дальнейшем Исаак Дон Левин не раз бывал в России, проявляя особый интерес ко всему, что было связано с Императором Николаем II и обстоятельствами цареубийства.
5 ноября 1919 г. в газете «The Chicago Daily News», где он в то время работал, появилось сообщение об убийстве всей Царской Семьи и сожжении Их Тел, как полагают, написанное на основе предоставленных ему большевиками секретных сведений.
В 1923 г., будучи корреспондентом газеты «The Chicago Daily News», Дон Левин сопровождал в Екатеринбург группу американских сенаторов, возглавлявшуюся Уильямом Кингом. Известно, что американцев водили по Ипатьевскому дому:

http://www.nashaepoha.ru/?page=obj26977&lang=1&id=712


Исаак Дон Левин (крайний слева) с членами неофициальной сенаторской комиссии Херста: сенаторы Уильям Генри Кинг (1863–1949), Эдвин Фремонт Лэдд (1859–1925) и конгрессмен Уильям Фрир с православными архиереем и священником. Казань. Август 1923 г.

Интересно, что советское издание переписки двух Императоров вышло лишь в 1923 году.


Издательская обложка и титульный лист первого русского издания книги: «Переписка Вильгельма II с Николаем II. 1894-1914 гг.». Центрархив. Пг.-М. Государственное издательство. 1923. 15 000 экземпляров.

Книгу напечатали под редакцией одного из известных фальсификаторов Царского дела М.Н. Покровского.


Продолжение следует.

СВИДЕТЕЛЬ «РУССКОЙ АГОНИИ» РОБЕРТ ВИЛЬТОН (26)




Документы от Тельберга (окончание)


Ну, а теперь пора вернуться к журналистам – Карлу Аккерману и Герману Бернштейну, сошедшим на берег с американского корабля в порту Владивостока 7 сентября 1918 г.
Здесь они не задержались, отправившись сначала в Омск, а затем и в Екатеринбург. Произошедшее там цареубийство было одной из главных целей их поездки.
Как выяснилось позднее, журналистика для Карла Аккермана была во многом прикрытием его настоящей деятельности как оперативного сотрудника американской службы информации (разведки).
Именно по этой линии его и интересовало Царское дело. Собранные Аккерманом, видимо, действительно важные сведения находятся, скорее всего, в рапортах, остающихся пока что не доступными для исследования.
В публичное же пространство через него была запущена знаменитая фальшивка «Отчет Парфёна Домнина», давно разоблаченная, однако время от времени всё еще реанимируемая, благодаря исторической наивности жаждущих сенсационного чтива всё новых и новых поколений потенциальных читателей.
Саму фальшивку состряпал помощник американского военного атташе майор Хомер Слаутер, вбросить же ее было поручено Карлу Аккерману, со времени своего появления на Дальнем Востоке и в Сибири находившемуся в компании этого офицера разведки.
Результатом этого сотрудничества явилась статья Аккермана, появившаяся 23 декабря 1918 г. в газете «The New York Times». Именно в ней впервые было явлено имя-фантом «Парфён Домнин».




«Корреспонденты американских газет, приезжавших в Екатеринбург для “расследования” дела, – упоминал об этом эпизоде в русском издании своей книги Роберт Вильтон, – передали фантастические истории, рассказанные им красными агентами о самолетах, кои таинственно прилетали, чтобы спасти Царя, о слугах, проникших в Ипатьевский дом, чтобы содействовать бегству…» (Берлин. 1923. С. 108).
Статья Аккермана тут же широко разошлась по страницам мiровой прессы. Эти волны в конце концов докатились, пусть и в ослабленном виде, даже и до Сибири еще во времена Верховного Правителя. В марте 1919 г. одна из таких перепечаток появилась в «Тобольских Епархиальных Ведомостях»:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/305910.html
В том же 1919 г. Карл Аккерман включил статью в вышедшую в одном из нью-йоркских издательств свою книгу «По следам большевиков. Двенадцать тысяч миль с союзниками по Сибири». Она стала ядром пятой главы, называвшейся «Участь Царя». Примечательно, что сама книга дошла даже до Ленина, сохранившись в его кремлевской библиотеке:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/235525.html


Герман Бернштейн (второй справа, с повязкой на рукаве) с американскими офицерами. Хабаровск. 1919 г. Собрание фотографий, хранящихся в библиотеке Университет Дьюка в городе Дарем (Северная Каролина, США).
https://repository.duke.edu/dc/esr/esrph090015450

Другой журналист Герман Бернштейн также не сидел без дела. Известно, что в конце декабря 1918 г. он взял интервью у своего соплеменника, члена Екатеринбургского Окружного суда И.А. Сергеева, предшественника Н.А. Соколова. (Сергеев вел дело с 14 августа 1918 г. и вплоть до 23 января 1919 г.)
В интервью, появившемся во влиятельной американской газете «The New-York Tribune», этот человек, ведший дело, категорически утверждал: убит был лишь Один Царь со слугами (Лейб-медиком Боткиным, двумя лакеями и горничной Демидовой).




Распространял Сергеев ложные слухи о «чудесном спасении» не только Царской Семьи, но и других Членов Дома Романовых. Так, служившему в штабе генерала Альфреда Нокса полковнику П.П. Родзянко, собиравшему информацию о цареубийстве, он направил сообщение о том, что Великий Князь Михаил Александрович скрывается-де в одном из монастырей в 15 милях от Екатеринбурга. Отправившийся туда немедленно офицер получил от удивленного настоятеля ответ, что тот ничего не знает о местонахождении Брата Государя (Colonel Paul Rodzianko «Tattered Banners. An Autobiography». Seeley, Service & Co. London. 1938. Р. 254-255).
Подобные поступки свидетельствовали о его предвзятости, обусловленной как происхождением И.А. Сергеева (из выкрестов), так и политическими его предпочтениями (он был социалистом).
Не случайным человеком был и его интервьюер. Как и его коллега Аккерман, он также был лицом ангажированным. Издатель еврейской газеты «Дер Тог» (1913-1916), он был одним из сотрудников банкира Джейкоба Шиффа, по поручению которого участвовал в интригах против Генри Форда (впоследствии Бернтштейн был даже одним из тех, кто предъявил промышленнику судебный иск), а также усиленно разоблачал «Протоколы Сионских мудрецов». Одновременно он сотрудничал с Коминтерном и ОГПУ:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/226776.html


Слева направо: Герман Бернштейн, полковник Стайер, генерал Грэмс, Карл Аккерман (в шапке-ушанке на заднем плане) и другие. Хабаровск. 1919 г. Собрание фотографий, хранящихся в библиотеке Университет Дьюка в городе Дарем (Северная Каролина, США).
https://repository.duke.edu/dc/esr/esrph080013510

Симптоматично, что и Карл Аккерман также отметился в диффамации Протоколов, работая, правда, в своем амплуа – используя метод излюбленного им подлога. В тексте своей публикации «Красная Библия» в 1919 г. в филадельфийской газете «Public Ledger» он, используя неведие американцев, всюду заменил «евреев» на «большевиков»:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/235441.html
С передачей ведения следствия в руки Н.А. Соколова, те, кто еще совсем недавно всячески затягивали расследование преступления, пытаясь направить его по ложному пути, предприняли отчаянную попытку скомпрометировать его и сорвать. Опасность была в том, что они всё еще обладали реальной властью и влиянием.
В марте 1919 г. в помянутой в прошлом по́сте омской газете «Заря» был опубликован секретный рапорт Н.А. Соколова. Начатым по распоряжению адмирала А.В. Колчака расследованием этого вопиющего факты была установлена причастность к этой утечке закрытой информации министра юстиции С.С. Старынкевича, управляющего делами Верховного Правителя и Совета министров Г.Г. Тельберга и председательствующего Гражданского кассационного департамента Правительствующего Сената в Омске В.Н. Новикова.
Не успел улечься этот скандал, как 15 апреля С.С. Старынкевич инициировал в Совете министров рассмотрение своего заявления «о незакономерных действиях некоторых военных начальников». Этот выпад был ответом на представление курировавшего следствие генерала М.К. Дитерихса Верховному Правителю А.В. Колчаку от 28 апреля 1919 г. «Мне, лично, – писал в нем Михаил Константинович, – на основании изучения всей совокупности обстоятельств: предшествовавших убийству, характера самого убийства и, особенно, сокрытия следов преступления – вполне обрисовывается, что руководительство этим злодеянием исходило не из русского ума, не из русской среды».
Результатом такого рода действий явилось увольнение 2 мая 1919 г. с поста министра эсера С.С. Старынкевича, которого, однако, сменил …кадет Г.Г. Тельберг, участвовавший месяц назад со своим предместником в незаконной публикации следственных документов.
Таким образом, официальный пост и далее предоставлял ему возможность знакомиться с секретными материалами. Следователь же Н.А. Соколов вынужден был посылать Г.Г. Тельбергу, как министру юстиции, копии ряда материалов.
Еще в ту пору Густав Густавович был, по всей вероятности, одним из тех, кто знакомил союзников с некоторыми имевшимися в его распоряжении документами. А после падения белого правительства он, прихватив с собой наиболее ценные документы, отправился в эмиграцию.
Мартовская публикация 1919 г. в омской газете была лишь первой пробой пера.
«Застрельщиком еврейской пропаганды, – писал А. Ирин, один из близких знакомых Н.А. Соколова, – явился Тельберг, бывший министром юстиции Омского правительства после Старынкевича. Воспользовавшись первоначальными рапортами Соколова, которые он оставил у себя, Тельберг, приехав в Америку, громогласно заявил о полной еврейской невиновности в деле цареубийства. Сигнал, подданный Тельбергом из Америки, был подхвачен в Париже»:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/225854.html
Речь идет о появившейся в американском еженедельнике «The Saturday Evening Post», в номере от 31 июля 1920 г., статье «Последние дни и смерть Российского Императора и Его Семейства в официальных документах».
То был основанный еще в 1821 г. журнал, в описываемое время – еженедельник, один из самых популярных среди среднего класса и влиятельных изданий в США. Число подписчиков его доходило до миллиона.
Отличительной чертой этого журнала, издававшегося под руководством опытного многолетнего редактора Джорджа Лоримера, были хорошие иллюстрации, многие из которых продолжают воспроизводиться и до сих пор.



Джордж Лоример (1899–1937) – американский журналист, писатель и издатель. Редактировал выходивший в Филадельфии «The Saturday Evening Post» в 1899-1937 гг. Фото 1922 г.

Обложка номера со статьей Г.Г. Тельберга не была исключением. Ее автором был американский художник Норман Роквелл (1894–1978).
Это была седьмая его обложка в 1920 году и 32-я из 322, созданных им за 47 лет сотрудничества с журналом.



«Извините меня за пыль». Другое распространенное название «Глотайте мою пыль». Обложка того самого номера. Фотография из Музея Нормана Роквелла в городе Стокбридж (штат Массачусетс, США).
https://revlat.wordpress.com/2017/04/

Это и было то самое издание, которое, видимо, попало на глаза американскому издателю книги Роберта Вильтона – Джорджу Дорану, а затем стало известно и владельцу «Таймса» лорду Нортклиффу, вызвав его недовольство.
В том же 1920 г., в июле, в США произошло еще одно примечательное событие: в Сан-Франциско была напечатана книжка «Rescuing the Czar» («Спасение Царя»), в которой утверждалось, что Царь и Его Семья живы, что Им удалось бежать.
«Чудесному спасению» предшествовало заключенное якобы между Английским Королем Георгом V и Германским Императором Вильгельмом II тайное соглашение.
Царская Семья, утверждают авторы книги, через потайной туннель была выведена из Ипатьевского дома прямо к британскому консульству английским агентом разведки Джеймсом Фоксом. Из Екатеринбургского консульства Царскую Семью переправили в Туркестан, потом в Тибет и Китай. Окончательным местом Их назначения был остров Цейлон:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/235441.html


Титульный лист книги: «Rescuing the Czar. Two authentic Diaries arranged and translated by Smythe, James P. Ph. D.». California Printing Co. San Francisco (CA). 1920. 269 p.

Об успехе книжки свидетельствовал второй ее тираж, отпечатанный в том же году. Однако вскоре ее изъяли из продажи.
Причиной такого радикального решения (вряд ли исходившего от самих издателей) было скорее всего появление книги Вильтона, спутавшего в то время карты инициаторам фальсификации.
«…В 1920 году, – утверждают авторы известной книги “Досье на Царя” Энтони Саммерс и Том Мангольд, – статьи Вильтона о расстреле Романовых были популярны. Статьи, и более поздняя книга, основанная на них, были главными факторами в распространении версии расстрела Романовых, на территории Великобритании».
На самом деле это влияние, конечно, было гораздо более значительным. Выход «Последних дней Романовых» Роберта Вильтона, а вслед за ней книги Пьера Жильяра, в которых со всей определенностью говорилось об убийстве всей Царской Семьи, сильно повлияли не только на западного читателя.
Ответом на выход книги английского журналиста стало появление в 1921 г. в Екатеринбурге сборника «Рабочая революция на Урале» со статьей «Последние дни последнего царя» одного из участников преступления П.М. Быкова, в которой впервые признавалось убийство всей Царской Семьи, а также подтверждалась гибель Великого Князя Михаила Александровича и Алапаевских мучеников.
Исследователи называют эту публикацию «первой советской версией обстоятельств гибели Царской Семьи» (Роберт Мэсси), а следователь Н.А. Соколов сразу же по доставлении ему сборника тут же признал статью «вещественным по делу доказательством».

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/242274.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/242653.html

Что касается Г.Г. Тельберга, то публикацией документов в американском еженедельнике и в приложении к двум изданиям книги Роберта Вильтона его попытки повлиять на освещении расследования цареубийства не завершились.
Сам он, правда, ничего, как и раньше, не писал, но в 1924 г. в пятом томе историко-литературного сборника «Историк и Современник», выходившего с 1922 г. в Берлине, были напечатаны «Стенограммы допросов следователем Е.С. Кобылинского в качестве свидетеля, а П. Медведева, Ф. Проскурякова и А. Акимова [правильно: Якимова. – С.Ф.] в качестве обвиняемых по делу об убийстве Николая II» (Отнюдь не случайным представляется нам, что в заголовке публикации говорится об убийстве Одного Императора без Его к Семьи. Это ни что иное, как новая попытка продолжить старую линию, известную еще с Омска.)
По словам историка Н.Г. Росса, «эти тексты, переданные Г. Тельбергом, изданы очень плохо, подвергались никак не обозначенным сокращениям, а иногда и переработке», т.е. фальсификации («Гибель Царской Семьи». Составитель Н. Росс. Франкфурт-на-Майне. 1987. С. 22).



Титульный лист пятого тома «Историка и Современника», в котором в 1924 г. появилась публикация Г.Г. Тельберга.

Пятый том был последним в серии, выходившей в берлинском издательстве, основанном в 1920 г. супругами Ольгой Густавовной и Ипполитом Николаевичем (1865–1934) Дьяковыми, специализировавшемся на выпуске современной художественной литературы и переизданиях популярных дореволюционных книг. Редактировал издание историк и писатель Иван Порфирьевич Петрушевский (1898–1977).
Современный исследователь исторической периодики русского зарубежья Ю.Н. Емельянов отмечает одну особенность «Историка и Современника»: «Его публикации, как правило, оставались вне поля зрения эмигрантской общественности, зато пользовались вниманием советских изданий».



Продолжение следует.
madril

Большое интервью с М. Полтораниным: Инструменты развала страны и переворота...


24.07.19 Полторанин: НТВ Гусинского - инструмент развала страны и переворота 1996 г. ч. 4, 38 мин
Закон о печати и независимых СМИ. Рассуждения о русском народе, нации. Журналисты и их суть.
НТВ Гусинского. Журналисты газеты "Правда" - кто кем стал. Бильдербергский клуб. Миграционная политика современной России. Путин.


20.07.19 Полторанин: Россия превратилась в территорию, где правят ОПГ и корпорации. Колпакиди, ч. 1, 34 мин
18 июля 2019 года мы с Александром Ивановичем Колпакиди взяли большое интервью у человека-легенды Михаила Никифоровича Полторанина, 1-го Министра печати и информации Российской Федерации/РСФСР, с 1992 года - заместитель Председателя Правительства Российской Федерации, глава межведомственной комиссии по рассекречиванию документов КПСС.
В 1991 году был разрушен СССР, кто как и зачем это делал, свидетельства очевидца событий.
О социализме Сталина и Сусловщине.
СССР до 1974 года успешно развивался и был мощной супердержавой, по производству электроники и микроэлектроники мы занимали второе место в мире, нашу продукцию закупали западные страны. Но в 1974 году "Госплан" урезал финансирование высоких технологий и перенаправил деньги на прокладку газовых и нефтетруб.
К разрушению страны готовились, обучались команды "реформаторов" - отморозков, их учили не созидать, а разрушать.
Для Путина, Зюганова, Гундяева - страна - это бизнес. Россия превратилась в территорию, где правит ОПГ и корпорации.


21.07.19 Полторанин: Кадры решают все. Как убивали Советский Союз., ч. 2, 35 мин
Интервью Александра Колпакиди с Полтораниным Михаилом Никифоровичем.


21.07.19 Полторанин: КГБ - главный бенефициар Перестройки. Как готовили страну к приватизации., ч. 3, 31 мин
Интервью Александра Колпакиди с Полтораниным Михаилом Никифоровичем.