August 31st, 2019

ЖОРЖ САНД ЦАРСКОГО СЕЛА (3)


Княжна В.И. Гедройц.


Воспользовавшись «революционным правом», упразднившим Дворцовое медицинское ведомство, В.И. Гедройц прекратили выплату жалованья из Дворцового госпиталя, мотивируя тем, что она-де работает в другом лечебном учреждении. В результате долгой переписки жалованье за несколько месяцев всё же было выплачено, но от старшего врача М.Н. Шрейдера пришла записка: «…При этом считаю необходимым присовокупить, что касается старшего ординатора Гедройц, то всеми врачами госпиталя высказано пожелание о нежелательности ее возвращения в их среду для совместной работы».


Мемориальная доска, установленная 16 июня 2010 г. у входа в Городскую больницу № 38 г.Пушкина (бывшего Дворцового госпиталя в Царском Селе) в память работы здесь В.И. Гедройц.

Таким образом, несмотря на «революционные заслуги», хирург В.И. Гедройц в Царском Селе оставалась не удел.
В мае 1917 г. она в качестве главного врача передвижного отряда 6-й Сибирской стрелковой дивизии отправилась на фронт. Вскоре стала корпусным хирургом, членом Санитарного совета. На октябрьский переворот 1917 г. откликнулась сочувственными стихами «Искушение святого Антония» («Знамя Труда». 1918. 14 января).
После ранения, полученного 8 января 1918 г., была эвакуирована в Киев, где с тех пор и осталась жить.
Выздоровев, Вера Игнатьевна поступила на работу в детскую поликлинику. В 1921 г. перешла в факультетскую клинику медицинского института.
В 1920-е годы она переживает пик своей творческой активности. Выдающийся в то время русский хирург В.А. Оппель аттестовал ее в 1923 г. как «настоящего хирурга, хорошо владеющего ножом». Печатаются ее новые научные труды. В 1929 г. ее избрали профессором по кафедре хирургии медицинского факультета Киевского университета.



Вера Игнатьевна Гедройц.

Одновременно Вера Игнатьевна продолжает свои литературные занятия – пишет мемуарную прозу на основе своих обширных дневников. Между прочим, судьба этих дневников до сих пор так до конца и не выяснена. В 1939 г., уже после смерти их автора, поиски их вел Р.В. Иванов-Разумник. Настойчиво ими интересовался также В.Д. Бонч-Бруевич. На сегодняшний день опубликованы лишь две дневниковые записи 1914 г. (да и то не полностью) из сохранившейся в архиве близкой подруги В.И. Гедройц художницы Ирины Дмитриевны Авдиевой (1904–1984) школьной тетрадки.
«Она жила, – вспоминала о Гедройц Авдиева, – в том же доме, что и мы с мужем [Круглоуниверситетская, д. 7 а, кв. 25. – С.Ф.], и была старшим хирургом города. Большая, немного грузная, она одевалась по-мужски. Носила пиджак и галстук, мужские шляпы, шубу с бобровым воротником. Стриглась коротко. Для ее роста руки и ноги у нее были малы, но удивительно красивы. Черты лица – суховатые и слишком тонкие для грузной фигуры – при улыбке молодели. Было ей тогда лет пятьдесят пять. […]



Дом в Киеве, в котором жила В.И. Гедройц.

Жила она в большой квартире с Марией Дмитриевной Нирод и ее детьми, Федором и Мариной. Вера Игнатьевна была княжна, Марья Дмитриевна графиня. Отношения у них были супружеские. Обе очень близки были к Царской Фамилии и бежали из Царского Села в Киев, где скрывались долго в Киево-Печерской Лавре у монахов. Потом поселились в нашем доме, много раз арестовывались. […]
Грузная, с лицом – похожа на французского аббата, с маленькими руками и ногами, она одевалась по-мужски и о себе говорила в мужском роде: “Я пошел, я оперировал, я сказал”. Фактически Мария Дмитриевна Нирод была не подругой Гедройц, а женой. Дети Нирод Марина и Федор чувствовали к ней неприязнь, и не зря, ибо мать их сильно пренебрегала своими материнскими обязанностями, отдавая все свои помыслы и время Гедройц, медицинской работе (она была у Веры Игнатьевны хирургической сестрой) и делам церковным» («Из воспоминаний И.Д. Авдиевой». С. 308, 312).



М.Д. Нирод в молодости.
Графиня Мария Дмитриевна Нирод (1879–1965), урожденная Муханова – фрейлина при Императорском Дворе. После смерти супруга (с 1903), конногвардейца графа Федора Михайловича Нирода (1878–1913), скончавшегося после неудачной операции, с началом Великой войны хирургической сестрой милосердия в Царскосельском госпитале. После революции с детьми: Дмитрием (1903–1921), Мариной (1904–1984) и Федором (1907–1996) – бежала в Киев. Работала при В.И. Гедройц медсестрой, со смертью которой, после недолгого пребывания во Введенском монастыре, поселилась в Троще под Житомиром, где работала в аптеке. Страдая слабоумием, скончалась в Киеве и была похоронена на Байковом кладбище.


Воспоминания И.Д. Авдиевой дают некоторое представление о круге общении В.И. Гедройц в Киеве, как принято говорить, во внеслужебное время: «Приходила к нам в 1928 году Зоя Николаевна Родзянко. Давала мне, мужу и Аленушке уроки французского языка. Безплотной худобы. Тень, привидение – по-французски “визион”. Жила одна-одинешенька в коммунальной квартире возле кухни, вернее, в кладовке. Старый фокстерьер Дик понимал, что лаять нельзя, привередничать в еде нельзя.
Неподалеку от Родзянко в такой же жалкой комнатенке жила Мария Николаевна Игнатьева, графиня. Из тех Игнатьевых, состояние которых было одним из крупнейших в дореволюционной России. Писатель Игнатьев [Поступивший на службу красным граф Алексей Алексеевич Игнатьев (1877–1954), военный дипломат, автор в свое время известных мемуаров “50 лет в строю”. – С.Ф.] приходился Марии Николаевне двоюродным братом и принадлежал к ветви бедных Игнатьевых. Свое огромное состояние, поместье, ценности всех видов – единственная наследница Мария Николаевна не сохранила. Больницы, приюты, церкви, учрежденные ею, поглотили весь капитал.
Она приняла “белое монашество” – дала обет безбрачия и посвятила жизнь свою Богу и людям. Творить добро – значило для Марии Николаевны то же, что молиться. К 1917 году от состояния ничего не осталось, кроме двух драгоценностей: драгоценной белой кружевной косынки “мамы”, которую Мария Николаевна надевала на Пасху, и черной кружевной косынки, которую она носила ежедневно в зной и холод. С Марией Николаевной жила горбунья Любочка, бывшая ее горничная – существо необыкновенной кротости и молчаливости.
Никакого подобия кровати в комнате не было. Стояло деревянное кресло, в котором бывшая графиня спала сидя. Дома ее застать было трудно, т. к. она всегда находилась там, где кто-то тяжело хворал, умирал. Уход за больными был ее схимой в мiру. Если могли – платили за безсменное дежурство, и на эти деньги существовала Любочка, которая спала на полу и стегала одеяла.
Во всем облике Родзянко и Игнатьевой было что-то такое, что определялось лучше всего словом “визион”.
Они были нереальны. Неправдоподобны. Их походка, движения, манера говорить – как отзвук, как нечто потустороннее. И такой же был Шредер. Осколок. Жил в такой же щели. Один. Старый. В прошлом занимал видный пост в Сенате. Часто бывал на придворных приемах. Чудом уцелел. Бежал из Ленинграда вместе с Родзянко, княжной Гедройц, графиней Нирод и Игнатьевой, когда начали уничтожать оставшихся в России аристократов. Бежали они потому, что отцы церкви настаивали на том, чтобы “белые монахини”, графини Нирод и Игнатьева, переправлены были под покровительство Лавры и были от смерти спасены. Шредеру поручили их сопровождать из Ленинграда в Киев, а Гедройц семью Нирод считала своей и поехала с ними. Самое опасное время они пересидели у лаврских монахов, тогда еще существовавших. Когда же с аристократами было покончено, в Киеве появились просто Гедройц, Нирод, Игнатьева, Родзянко, Шредер. […]



Доктор В.И. Гедройц. С написанного посмертно (1934) портрета.

Шредер приходил обедать к Вере Игнатьевне раз в неделю. Он был настолько неимущ и безпомощен, что немногие его друзья были вынуждены по очереди кормить Шредера той скудностью, которую потребляли сами. В понедельник он обедал у Гудим-Левкович, во вторник у Гедройц, в среду у Родзянко. Дня два в неделю не у кого было обедать, и он ничего не ел. Приходил к Гедройц за час до обеда. С палочкой. Белоснежный воротничок, жестко накрахмаленные манжеты. Безукоризненные ногти. Прямой, изысканно-вежливый. Входил, склонялся к руке Марии Дмитриевны Нирод, называл ее “princesse”, Веру Игнатьевну “la comtesse Vera”. Нелепо выглядел красиво сервированный стол с хрусталем и серебром. Подавался пшенный суп с тюлькой, пшенная каша, слегка политая постным маслом, а на третье странное пойло из буряков, которое разливали в японские пиалы. Все это ели особым образом, на разных тарелках. Выглядело так, будто едят суп из черепахи, гурьевскую кашу, ананасы в вине.
Шредер вел разговор светский, легкий. О революции не говорили. Однажды только Шредер сказал, что он вечерами раздваивается. “Я прихожу в свою, свою... – и он затруднился назвать щель, в которой он жил, комнатой, – excuse moi, конуру и делаюсь Жаном – это был у меня в Петербурге лакей, и стараюсь делать все так, как делал Жан: стелю постель, приготавливаю шлафрок, мою стакан и наливаю в него чистой воды. Потом ухожу, гуляю, и когда вхожу в свою, excuse, конуру – я уже не Жан, я воображаю, что это мне приготовил для сна мой лакей”.
Вскоре Шредер умер, и Вера Игнатьевна подозревала, что ему удалось достать сильнодействующее снотворное и умертвить себя и Жана в себе» (Там же. С. 309-312).
В 1930 г. кафедру в медицинском институте закрыли и В.И. Гедройц уволилась со службы. Как выяснилось, пенсии она себе так и не выслужила. На гонорары от своих литературных публикаций она купила себе корову и домик в окрестностях Киева. В доме почти всегда толпился народ. «Церковники шли к Нирод, писатели, художники, садоводы и просто пьяницы группировались вокруг Веры Игнатьевны» (Там же. С. 313). В 1931 г. В.И. Гедройц заболела раком.



В.И. Гедройц – профессор кафедры хирургии Киевского медицинского института. 1929-1932 гг.

«Рак, с которым она боролась хирургическим ножом, – писала И.Д. Авдиева, – жестоко отомстил ей. В 19[32]-ом году она погибла от рака брюшины с метастазами в печень, через год после перенесенной операции […]
У Гедройц начался рецидив раковый, и она сказала мне: “Давай напьемся в последний раз и кстати поставим эксперимент. Замечала ли ты, что собаки, кошки едят всегда одну и ту же травку – вот эту остренькую. Нарежь этой травки, неси сулею с широким горлом – заливай траву спиртом, пусть постоит недельку”. Сидели мы с ней под грушей, пили через неделю ядовито-зеленую жидкость отвратительного вкуса, выпили много, и когда нас вывернуло наизнанку и мы поплыли в обморочное безпамятство – Вера Игнатьевна слабым голосом сказала: “Для собак годится, для людей плохо, думала – рак в себе убью, резать уже бесполезно – везде он”. Умирала долго, мучительно. Писала стихи. Соборовали ее. За день до смерти, ночью, вынула из-под подушки сафьяновую папку, достала письмо. “Леня, – зашептала, обращаясь к мужу, – возьми, сохрани. Это Ру мне пишет, что кафедру женевскую хирургическую мне завещает. Это для русской хирургии честь, понимаешь? Надо, чтобы это в истории осталось. Время придет – отдашь, кому следует. Обещай. Это след мой, в этом жива буду. И еще знайте, когда оперируют рак, надо избегать иглы, нельзя прокалывать больную клетку, не понимают. У моих потому и метастазов не было, что я это знала”.
В 1937-м, когда арестовывали мужа, при обыске нашли это письмо Ру на французском языке. При допросах размахивали письмом, как доказательством шпионской деятельности. Переводом не интересовались. “Шифром написано, признавайся, сволочь, мы и Верку найдем. Вы заговорите, гады...”» (Там же).
Точная дата смерти Веры Игнатьевны до сих пор неизвестна. Да и сам год кончины стал известен лишь недавно. Удалось разыскать и могилу: «На ухоженном и чистом кладбище близ лежащей в развалинах Спасо-Преображенской церкви (сейчас оно называется Корчеватским) покоится прах Веры Игнатьевны Гедройц. В одной ограде с ним – могилы архиепископа Ермогена (Голубева, 1896–1978) и его родственницы. Смотрительница рассказала нам историю этих могил: молодой священник Спасо-Преображенской церкви, человек необыкновенной доброты и духовной стойкости, был спасен ее руками от тяжкого недуга и, в благодарность, после ее смерти ухаживал за ее могилой, завещал и себя похоронить рядом» (А.Г. Мец «Новое о Сергее Гедройц». С. 291).



Могила В.И. Гедройц на Корчеватском кладбище в Киеве.


Остается рассказать о судьбе тех, кто окружал Веру Игнатьевну в последние годы ее жизни.
«Дом, – вспоминала И.Д. Авдиева, – продали. Нирод поселилась у монахинь Введенского монастыря. В войну пропал сундучок с дневниками и архивом интереснейшим Веры Игнатьевны. [...] Родзянко во время войны перебралась за границу. Любочка и фокстерьер Дик во время немецкой оккупации скончались. Мария Николаевна Игнатьева до последнего вздоха несла свою схиму – когда кончилась война, она сидела в своем кресле, безтелесная, все та же черная кружевная косынка на голубовато-серебряной голове. От слабости не могла встать. Голодала. Молчала.
Я написала ее двоюродному брату писателю Игнатьеву, что Мария Николаевна умирает от дистрофии – он прислал 25 рублей – по теперешним деньгам 2 р. 50 коп. Хватило на два стакана пшена и литр молока. Так, сидя в кресле, и умерла. Похоронили ее в белой кружевной косынке мамы» («Из воспоминаний И.Д. Авдиевой». С. 314).

ЖОРЖ САНД ЦАРСКОГО СЕЛА (4, окончание)


Императрица Александра Феодоровна и княжна В.И. Гедройц.


После кончины княжны В.И. Гедройц остался ее небольшой архив. Среди прочего в нем находились и вот эти приводимые нами далее стихи, написанные Верой Игнатьевной уже при советской власти и явно не рассчитанные на публикацию.
Каялась ли она тем самым или просто вспоминала о хороших временах – кто знает…


Печатается по: «Новое о Сергее Гедройц». Предисловие, публикация и комментарии А.Г. Меца // «Лица». Вып. 1. СПб. 1992. С. 296-298.



ЦАРСКОСЕЛЬСКИЙ ВОКЗАЛ

Вокзал таинственный, и низкий
Звук громыхающих колес.
Где Царскому Селу бросает
Свистками вызов паровоз,
И дерзко клубами плюется
В лицо под каску иль плюмаж,
И смехом огненным несется.
Рукою придержав палаш,
Скосив изящно треуголку,
Паж, лицеист иль камергер,
Любуясь дамой втихомолку,
Плывут в застекленную дверь.
Там глуби мягкие диванов,
Лакеев фраки и буфет,
А у подъезда ряд рыдванов,
Дворцовых дрожек и карет.
Нет шума – тишина немая,
Невольно гаснет громкий смех…

Сам в горне жизненном пылая,
Кузнец налаживает мех,
Сердито искры раздувает.
Он близок, мiровой пожар,
И перья алые роняет,
Плывет в высотах птица-жар.

21.II.1926.
Киев.




ЦАРСКОСЕЛЬСКИЙ ДВОРЕЦ

Пустынный, белый, одинокий,
С красой раскинутых крылец,
Средь тьмы ночной зимы жестокой,
Как прежде, высится дворец.
Как встарь, решетка вдоль ограды
Покой былого сторожит,
Мороза щедрого награда,
Сугробом снег вокруг лежит.
Молчанье реет злее вьюги,
Не слышен часового шаг,
И только филин – солнца враг
С безумным смехом в час досуга
Напомнит о ушедшем круге,
В котором скрылися года,
Что не вернутся никогда.
О том, что более не будет,
О том, что мозг не позабудет.
Повсюду звезд огнистый мак
И реет гордо алый флаг.

29.XII[.1925]
Детское Село.



Августейшие Сестры Милосердия. Из альбома А.А. Вырубовой.


ГОСПИТАЛЬ

Квадрат холодный и печальный
Среди раскинутых аллей,
Куда восток и север дальний
Слал с поля битв куски людей.
Где крики, стоны и проклятья
Наркоз спокойный прекращал,
И непонятные заклятья
Сестер улыбкой освещал.
Мельканье фонарей неясных,
Борьба любви и духов тьмы,
Где трех Сестер, Сестер прекрасных
Всегда привыкли видеть мы.
Молчат таинственные своды,
Внутри, как прежде, стон и кровь,
Но выжгли огненные годы –
Любовь.

29.XII.1925.
Ц[арское] С[ело].




ДОМИК АЛЕКСЕЯ

Перекошённые столбы,
Снегов декабрьских аметисты,
Избы, что строили рабы,
А разрушали коммунисты.
И нет остатков, ни следа,
Того, что ты воздвиг когда-то.
Снесли огнистые года
Валы, что были возле хаты.
Воспоминанье, унеси
Тот труд, покрытый легкой мглою,
Где лед колол перед толпою
Последний Царь всея Руси.

29.XII.1925.
Ц[арское] С[ело].



В последнем стихотворении речь идет о деревянном домике, подаренном Императору Николаю II по случаю юбилея Царского Села Обществом Московско-Виндаво- Рыбинской железной дороги специально для Наследника Цесаревича Алексея Николаевича.



Домик был построен по проекту художника И.Я. Билибина как павильон для Высочайших Особ, прибывших на охоту, близ станции Павловск II. Интерьеры Охотничьего домика были выполнены по проекту И.Я. Билибина и В.М. Васнецова.



В Царскую Резиденцию Охотничий домик перенесли во время Юбилейной Царскосельской выставки 1911 г., установив в Александровском парке, возле Белой башни. Он был уничтожен во время Великой Отечественной войны: разобран на дрова и землянки.
http://tsarselo.ru/photos/1685



Как было организовано больничное дело для рабочих в Российской Империи. Часть 1

Больница для рабочих Кренгольмской мануфактуры, построенной по проекту арх. А.И. Владовского в честь 300-летия Дома Романовых. Закладка состоялась в июне 1911 года, в 1913 году больница была уже открыта.


В начале XX века в России, в эпоху начавшейся индустриализации и интенсивного роста количества рабочих, возросла необходимость совершенствования медицинского обслуживания рабочего населения и создания медицинских учреждений при заводах и фабриках.

Для рабочих был введен нормированный день, страхование от несчастных случаев на производстве, на предприятиях были организованы пенсионные кассы.

В 1903 году появились "Правила о вознаграждении потерпевших вследствие несчастных случаев, а равно членов их семей, в предприятиях фабрично-заводской, горной и горно-заводской промышленности". Данный закон устанавливал полную ответственность работодателей перед работниками при несчастных случаях на производстве. При временной утрате трудоспособности рабочим уплачивали 1⁄2 среднего заработка, при наступлении инвалидности — 2⁄3 среднего заработка. В случае смерти рабочего его деньги получали вдова и дети.
23 июня 1912 года был принят закон Российской империи — "Об обеспечении рабочих на случай болезни". Закон предусматривал получение рабочими выплат в случае временной нетрудоспособности и обязывал предпринимателей организовывать для рабочих бесплатную медицинскую помощь. Для накопления необходимых средств создавались больничные кассы — независимые общественные организации, управляемые самими застрахованными.

Collapse )

Как было организовано больничное дело для рабочих в Российской Империи. Часть 2

Больница при заводе Ю.С. Нечаева-Мальцева. "Гусь Хрустальный", Владимирская губерния.

***
Больница и аптека при фабриках Товарищества Южской мануфактуры Балина А.Я. Село Южа Вязниковского уезда Владимирской губернии. Фото Павлова П.П. 1910 г.
Collapse )

Ю.Мухин о логове мошенников.


Именно  так -  "логово мошенников"  и не как иначе,  называет  НАСА  российский  исследователь и журналист  Ю.Мухин.  И в  первую  очередь  -  за  аферу  с  лунной  исследовательской  программой  "Аполлон",  явные "нестыковки"  и  откровенно  притянутые за уши  "достижения и рекорды"  которой,  уже  не вызывают сомнения  в  фальсификации у  многих  людей,  не лишенных  спосбности к самостоятельному мышлению.  И  лишним подтверждением  этой  тотальной фальсификации,  жертвой  которой  стало все человечество,  является обнаружение  всей  той "материальной базы",  с помощью  которой  и осуществляся  этот  глобальный  обман.

Collapse )
madril

Италия, поезд Рим-Триесте. Преступления мигрантов. Нападение нелегала на контролера


08.08.19 Италия. Поезд Рим - Триесте. Преступления мигрантов. Нападение мигранта-нелегала на контролера, 10 мин
"Это произошло в поезде Рим - Триесте и подобные вещи происходят в Италии каждый день. В России я не была расисткой, меня расисткой сделала "демократическая" Европа с мерзавецем Соросом..."