October 20th, 2019

АЛАПАЕВСКИЕ МУЧЕНИКИ

В ночь с 16 на 17 июля 1918 года в Екатеринбурге, в полуподвальном помещении дома Ипатьевых, произошла величайшая трагедия -были расстреляны последний российский император Николай II и члены его семьи.
А на следующий день, в ночь на 18 июля 1918 года около города Алапаевска (в 146 км к северо-востоку от Екатеринбурга). были казнены члены дома Романовых и близкие к ним люди.



[Дальше...]


АЛАПАЕВСКИЕ МУЧЕНИКИ. Слева направо:
Верхний ряд: Великая княгиня Елизавета Федоровна; князь императорской крови Игорь Константинович; князь Владимир Павлович Палей; сестра Марфо-Мариинской обители Варвара Яковлева.
Нижний ряд: князь императорской крови Иоанн Константинович; князь императорской крови Романов Константин Константинович (младший); Великий князь Сергей Михайлович





УБИТЫЕ ПОД АЛАПАЕВСКОМ:


княгиня Елизавета Федоровна Романова
-Великая княгиня царствующего дома Романовых, супруга Великого князя Сергея Александровича, 53 года

великий князь Сергей Михайлович
-Пятый из шести сыновей великого князя Михаила Николаевича и Ольги Фёдоровны, внук Николая I; генерал-адъютант (1908), генерал от артиллерии (1914), полевой генерал-инспектор артиллерии при Верховном Главнокомандующем (1916—1917), член Совета государственной обороны (1905—1908); 48 лет

князь императорской крови Иоанн Константинович (Романов)
-сын племянника Александра II великого князя Константина Константиновича, флигель адьютант. 32 года.По декрету большевиков от 26 марта 1918 года князь Иоанн вместе с братьями Константином и Игорем были высланы из Петрограда в Вятку, затем в Екатеринбург, а 20 мая они прибыли в город Алапаевск.

князь императорской крови Константин Константинович младший(Романов)
-сын великого князя Константина Константиновича и великой княгини Елизаветы Маврикиевны, правнук императора Николая I. Капитан лейб-гвардии Измайловского полка. 27 лет.

князь императорской крови Игорь Константинович (Романов)
- сын великого князя Константина Константиновича и великой княгини Елизаветы Маврикиевны, правнук императора Николая I. Штабс-ротмистр. 24 года

князь Владимир Павлович Палей
- сын великого князя Павла Александровича, внук Александра II. поручик Лейб-Гвардии Гусарского полка. 21 год.

Федор Семенович Ремез
- управляющий делами великого князя Сергея Михайловича, за которым он добровольно последовал в ссылку. 40 лет

Варвара (Яковлева)
-сестра Марфо-Мариинской обители, келейница Елизаветы Федоровны, 38 лет.

* * * * *




В самом начале апреля 1918 г. из Петрограда в Вятку с правом свободного проживания были высланы Великий Князь Сергей Михайлович, Князья Императорской Крови Иоанн, Константин и Игорь Константиновичи (братья) и князь Владимир Павлович Палей. На службы они ходили в собор св. благоверного Великого Князя Александра Невского. Здесь Князь Иоанн Константинович, приняв посвящение в иподиакона, участвовал в богослужениях.

Иоанн Константинович был отправлен в ссылку вместе с женой. Елена Петровна была дочерью Сербского короля Петра I, она не являлась Романовой и уехала за мужем по доброй воле. Чтобы быть рядом с ним, она отказалась от иностранного подданства.
Меньше чем через месяц пребывания в Вятке узников переселили в Екатеринбург и поместили в гостиницу.

Известно, например, что Пасхальную заутреню князь В. П. Палей (по его собственным словам в письме) отстоял в Екатерининском кафедральном соборе, хотя екатеринбургские газеты о его прибытии сообщили лишь 4/17 мая. Те же газеты дали информацию о прибытии Великого Князя Сергея Михайловича и Князей Константиновичей 26 апреля/9 мая. Первый поселился в квартире бывшего управляющего Верхне-Камским банком В. П. Аничкова (второй этаж дома на углу Успенской улицы и Главного проспекта). Вторые – напротив, в номерах Атаманова (гостиница «Эльдорадо», впоследствии здание НКВД).

Во вторник Светлой седмицы (когда празднуется Иверская икона Божией Матери), 24 апреля/7 мая в Москве была арестована Великая Княгиня Елисавета Феодоровна и в сопровождении келейницы Варвары Алексеевны Яковлевой и сестры Екатерины Петровны Янышевой отправлена поездом в Пермь.

Cестра императрицы Елисавета Федоровна, настоятельница основанной ей же Марфо-Мариинской обители. Елисавета Федоровна, сестра императрицы, была известной праведницей, настоятельницей основанной ей же Марфо-Мариинской обители, после убийства мужа она посвятила свою жизнь делам милосердия.
После революции она несколько раз имела возможность выехать за границу, но отказывалась покинуть пределы страны в сложный час.

Недолгое время «Августейшая Молитвенница» пребывала с сестрами в Успенском женском монастыре Перьми (где она побывала еще перед войной, летом 1914 г.), утешаясь ежедневным монастырским богослужением.

В мае 1918 года их перевезли в Екатеринбург и так же разместили в "номерах Атаманова"(гостиница «Эльдорадо»), где уже находились князья императорской крови.

Во вторник 1/14 мая все находившиеся в Екатеринбурге принадлежавшие к Царскому Дому (кроме Самих Царственных Мучеников) получили предписание переселиться в заштатный город Алапаевск Верхотурского уезда Пермской губернии. Алапаевские мученики прибыли туда 7/20 мая.

Их поселили в Напольной школе на окраине города, при которой имелась часовня. Заключение узников из Дома Романовых разделяли управляющий делами Великого Князя Сергея Михайловича Ф. М. Ремез, лакей князя Палея — Ц. Круковский, доктор Великого Князя Сергея Михайловича Гельмерсен и лакей Князя Иоанна Константиновича — Иван Калинин.



Здание Напольной школы. Алапаевск. Снимок начала ХХ в.
"Напольной" эта школа называлась потому, что находилась на краю поля, то есть на городской окраине. И именно в этом здании с 19 мая по 18 июля 1918 г. содержались высланные в Алапаевск Члены Дома Романовых.)




Первое время режим содержания узников был более не менее свободным: они могли свободно выходить гулять, работать в огороде, разрешалось посещение церкви в сопровождении красноармейца.
Указание об ужесточении режима пришло 8/21 июня 1918 года из Екатеринбурга: «... было конфисковано всё их имущество — обувь, бельё, платье, подушки, золотые вещи и деньги; оставлено было только носильное платье и обувь и две смены белья...» (Соколов Н.А. «Убийство Царской семьи»). Им запретили прогулки по городу и переписку. Сестра Екатерина, врач и оба лакея были удалены. Режим содержания стал практически тюремным.
В таких условиях пленники прожили месяц. Охранявшие узников большевики имели полную власть над заключенными


Напольную школу разрешили покинуть княгине Елене Петровне, сербской царевне, супруге Иоанна Константиновича. За неё сильно хлопотали сербское и норвежское правительство. Свекровь Елены Петровны, немецкая принцесса Елизавета Маврикиевна, мать троих князей Константиновичей, в то время с двумя маленькими детьми Елены находилась в Норвегии и через посольство пыталась освободить невестку. К сожалению, своих сыновей ей спасти не удалось.

Елену Петровну отпустили. Она выехала из Советской России в ужасном состоянии – у неё диагностировали «психоневроз в стадии тяжелого психического угнетения... с приступами острой тоски, с мыслями о самоубийстве». Впоследствии Елена Петровна жила в Сербии, во Франции, в Англии. Она возненавидела Россию и запретила детей обучать русскому языку.
Умерла в 1962 году. Похоронена в Ницце на русском кладбище.







"Напольная школа".Алапаевск. Вид со стороны ул. Перминова.
Два первых окна слева - окна комнаты Великой Княгини Елизаветы Феодоровна и Крестовой Сестры Варвары (В.А. Яковлевой)
(Д.В. Перминов - один из участников убийства содержащихся в Алапаевске членов Дома Романовых)






УБИЙСТВО И РАССЛЕДОВАНИЕ

Поздней ночью 5/18 июля, узников разбудили и сказали, что решено перевести их в более безопасное место.
Их посадили в повозки и вывезли из города по дороге в деревню Синячиху. Узников доставили на железный рудник Нижняя Селимская, находящийся в 18-ти километрах от города. Там обоз остановился и узников жестоко избили. Великий князь Сергей Михайлович погиб от выстрела в голову, остальные были искалечены ударами прикладов и еще живыми сброшены в глубокую шахту (шахта «Межная», входившая в состав Нижне-Селимского рудника).




Жерло заброшенной в 1904 г. шахты «Межная», входившей в состав Нижне-Селимского рудника, куда в ночь на 5/18 июля 1918 г. были сброшены Алапаевские мученики. Фото из дела.





После этого шахту взорвали гранатами. Перед смертью Вел. Княгиня Елисавета Феодоровна громко молилась и крестилась, говоря: «Господи, прости им, ибо не знают, что делают».
Случайным свидетелем убийства стал местный крестьянин, больше суток он не смел выйти из своего укрытия в лесу, так как думал, что шахту оцепил караул. По его свидетельству, он слышал из шахты голоса и церковные песнопения.


Потом в газете «Новое русское слово», выходившей в США, были опубликованы воспоминания одного из палачей – Рябова. Он вспоминал, что, побросав своих жертв в шахту, чекисты думали, что узники погибнут, разбившись о камни, упав с 60-метровой высоты, или утонут в воде на дне шахты. Но когда они услышали голоса из глубины шахты, испугались, а Рябов бросил туда гранату. Граната взорвалась, затем послышался стон и пение молитвы Животворящему Кресту − «Спаси, Господи, люди Твоя». Убийц охватил ужас, они стали беспорядочно бросать в шахту гранаты, затем завалили шахту хворостом, облили бензином и подожгли.

15/28 сентября Алапаевск был освобожден от большевиков армией адмирала А. В. Колчака, а уже 8/21 октября из шахты Нижняя Селимская извлекли тело первого мученика - Ф. М. Ремеза, управляющего делами Великого Князя Сергея Михайловича:






9/22 октября — достали тела инокини Варвары и князя В. П. Палея:







10/23 октября — Князей Императорской Крови Константина Константиновича и Игоря Константиновича, Великого Князя Сергея Михайловича:












11/24 октября — Великой Княгини Елисаветы Феодоровны и Князя Императорской Крови Иоанна Константиновича.










Пальцы правых рук преподобномученицы Великой Княгини Елисаветы и инокини Варвары, а также Князя Иоанна Константиновича были сложены как для крестного знамения[1].

На груди Великой Княгини был обнаружен «завернутый в вощеную бумагу и мешочек с лентой через шею, массивный среднего размера образ Спасителя, усыпанный драгоценными камнями, на обратной стороне которого на бархатной, вишневого цвета рамке золотая пластинка с надписью: “Вербная суббота 13 Апреля 1891 г.”» [2] (дата присоединения к Православию Преподобномученицы). По одним сведениям эта икона — подарок ей Императора Александра III; по другим — подарена Царем-Мучеником незадолго до отречения.

В кармане пальто Князя Иоанна оказалась «деревянная икона среднего размера, образ которого стерт, а на обратной стороне надпись: “Сия святая икона освящена”. И: “На молитвенную память отцу Иоанну Кронштадтскому от монаха Парфения. (Афонского Андреевского скита) г. Одесса 14 Июля 1903 г.”»[3].

Расследование по убийству в Алапаевске открыл 11 октября 1918 г. член Екатеринбургского окружного суда И. А. Сергеев. 7 февраля 1919 г. оно перешло к Н. А. Соколову. Итоги его он изложил в своей книге[4].


«И екатеринбургское и алапаевское убийства, – пришел к выводу Н. А. Соколов, – продукт одной воли одних лиц»[5].

Отличавшийся особой духовной чуткостью генерал-лейтенант М. К. Дитерихс, курировавший, как известно, дело по цареубийству, отмечал:





Тела алапаевских мучеников около морга





«...Убийству Августейшей Семьи и Членов Дома Романовых советские власти придавали чрезвычайно важное значение в деле подготовки для себя будущей победы...»[6]

Характеризуя тройное убийство летом 1918 г. в пределах Пермской земли (Царской Семьи, брата Государя Вел. Кн. Михаила Александровича и Алапаевских Узников), он называл их «особо исключительными по зверству и изуверству, полными великого значения, характера и смысла для будущей истории русского народа»[7].

Особое значение придавал он убийству вместе с Августейшими Мучениками оставшихся верными Им людей: «Вместе с упомянутыми Членами Дома Романовых были убиты избранные большевиками ближайшие Им лица Свиты, оставшиеся до конца верными своему долгу»[8].
И общий итог, выраженный генералом в чеканной форме:


«Это было планомерное, заранее обдуманное и подготовленное истребление Членов Дома Романовых и исключительно близких им по духу и верованию лиц»[9].

«Алапаевское убийство, — пишут современные исследователи, — отличалось от Екатеринбургского расстрела [...] Несколько вопросов ставили следователям обстоятельства сокрытия трупов. Кое-кто усматривал в их расположении на разных уровнях шахты признаки ритуального захоронения и хорошее знание убийцами степени родства жертв. [...] Неразорвавшиеся “бомбы” и тела убитых чередовались. Ближе к поверхности находились трупы менее родовитого Палея, Яковлевой и Ремеза, глубже в шахту — старших из заключенных»[10].



Милиционер Т.П. Мальщиков с помощниками из сформированной после освобождения от большевиков Алапаевска местной милиции у края шахты «Межная». Октябрь 1918 г.





Документы расследования убийства в Алапаевске впервые были обнародованы сравнительно недавно, в указанном выше сборнике[11].


Ниже приводятся свидетельства, которые удалось обнаружить в эмигрантской прессе, малодоступной большинству читателей.

Великому Князю Андрею Владимировичу удалось собрать некоторые свидетельства: «Как произошло убийство, – писал пользовавшийся ими управляющий делами Великого Князя, адвокат Алексей Сергеевич Матвеев, – установить в точности трудно. Слишком мало осталось официальных и проверенных документов и свидетельских показаний.

Их можно было бы собрать гораздо больше, если бы белая контрразведка действовала с большей осторожностью и не расстреляла без допроса многих бывших членов охраны Великих Князей. Однако официальные следственные власти и милиция, по прибытию колчаковских войск, собрала кое-какие показания и составила полицейские протоколы.

Шахта, из которой были извлечены трупы, имела 28 сажен глубины. Вся шахта была завалена разным хламом: дровами, столбами, досками и землей.

1 сажень равна 2,16 метра

Очень характерен порядок нахождения милицией трупов. [...]

По свидетельству игумена Серафима, ему рассказывал неизвестный крестьянин, что в ночь с 17 на 18 июля возле этой шахты слышалось церковное песнопение, которое якобы продолжалось в шахте и весь следующий день.

Можно предположить, что когда узники узнали истинную цель привоза их к этой шахте, то они могли запеть какую-либо молитву, тем более что Князь Иоанн Константинович очень любил церковное пение и сам был регентом не только в церкви Павловского дворца, но даже в первое время в Перми, во время ссылки.

Кроме того, Великая Княгиня Елизавета Феодоровна, будучи монахиней, могла принять участие в этом молитвенном пении. Убийцы, дабы избавиться от своих наиболее шумливых жертв, первыми бросили в шахту К. Иоанна Константиновича, а затем Елисавету Феодоровну. Отчасти этим можно объяснить нахождение этих двух трупов на самой большой глубине шахты.

Затем следует труп В. К. Сергея Михайловича. О нем имеется следующий официальный полицейский протокол: “Глаза закрыты и покрыты песком. Рот закрыт. Все лицо и голова покрыты песком, смешанным с хвойными иглами. Руки вытянуты вдоль туловища и полусогнуты в локтевой части. Пальцы правой руки сильно сжаты в кулак. Ногти впились в ладонь… Огнестрельная рана на голове”.

Это единственный застреленный узник. Сжатая правая рука и впившиеся в ладонь ногти свидетельствуют о тех тяжелых муках, которые предшествовали кончине Великого Князя.

Все остальные жертвы были брошены в шахту живыми с завязанными глазами. Так как повязки у некоторых жертв остались не тронутыми, то можно предположить, что смерть наступила или моментально, или оглушенные ушибами, не приходя в сознание, они были засыпаны землей и хламом полуживые.

Убийцы, по-видимому, действовали следующим образом. Сбросив сначала в шахту живыми две свои жертвы, они бросали туда ручные гранаты, так как при раскопках шахты находили осколки и неразорвавшиеся гранаты, затем бросали разный, попавшийся под руку, хлам.

Князь В. Палей был найден в сидячем положении и можно предположить, что после падения у него хватило сил сесть, т. е. он был еще жив.






Вера Глазунова. Великая княгиня Елизавета Федоровна перед казнью в Алапаевске.





Так как между глубиной в 6 сажен, где были найдены трупы князя В. Палея и монахини В. Яковлевой, и глубиной в две сажени, где был найден труп Ф. Ремеза, имелся пролет в 4 саж., заполненный разным хламом и землей, для заполнения которого понадобилось много времени и работы, можно предполагать, что между убийцами и лакеем Вел. Князя Ф. Ремезом шли какие-то переговоры, и только в последний момент убийцы решили прикончить несчастного. Он был брошен в шахту живым. Труп его был обнаружен с сорванной с глаз повязкой.

Нахождение трупов на разной глубине вызвало на месте много толков. Предполагали, что все жертвы были брошены одновременно и их затем начали засыпать и забрасывать разным хламом, и несчастные по мере набрасывания туда досок, столбов и земли, карабкались кверху, а более сильные достигли даже двухсаженной глубины. Но эту версию нужно считать неправдоподобной. Во-первых, жертва с огнестрельной раной в голове не могла подняться на высоту даже в полсажени, а, во-вторых, медицинский осмотр колчаковских официальных властей установил смерть “последовавшую во многих случаях моментально”»[12].

«По словам лиц, участвовавших в извлечении тел из шахты, – рассказывал бывший в 1918-1919 гг. помощником по гражданской части Верховного уполномоченного Российского правительства на Дальнем Востоке (ген. Д. Л. Хорвата) В. А. Глухарев, – только на теле Великого Князя Сергия Михайловича была огнестрельная рана в задней части головы внизу затылка; все остальные замученные были брошены в шахту живыми и умерли от повреждений полученных при падении и от голода.

Тело Великой Княгини Елисаветы Феодоровны, несмотря на то, что все тела находились в шахте в течение нескольких месяцев, было найдено совершенно нетленным; на лице Великой Княгини сохранилось выражение улыбки, правая рука была сложена крестом, как бы благословляющая. Тело Князя Иоанна Константиновича тоже поддалось лишь частичному и весьма незначительному (в области груди) тлению, все остальные тела подверглись в большей или меньшей степени разложению»[13].




Свято-Троицкий собор Алапаевска.



«Трупы не разложились, – читаем в исторической справке 1931 г., – и потому были легко опознаны близко знавшими их людьми. Почившие были найдены в своих одеждах, в которых находились в заточении и имели на себе личные документы, дневники и посмертные распоряжения.

Медицинское освидетельствование, произведенное тут же на месте, а затем и судебно-медицинское вскрытие, произведенное на кладбище, установили мученическую кончину жертв. Выяснилось, что они продолжали жить в шахте еще несколько дней и скончались от ушибов при падении и голода. В горле многих из них была обнаружена земля.
После вскрытия тела почивших были омыты, одеты в чистые белые одежды и положены в деревянные гробы, снабженные внутри футлярами из кровельного тонкого железа»[14].

Гробы поставили в кладбищенскую церковь. Там духовенство постоянно совершало панихиды, читалась неусыпающая псалтирь.

18/31 октября соборне (было 13 протоиереев и священников) отслужили заупокойную всенощную. Народу пришло столько, что храм не вместил всех пришедших проститься с Августейшими страстотерпцами. На следующее утро, 19 октября/1 ноября, из Свято-Троицкого собора Алапаевска вышел многолюдный крестный ход (духовенство, гражданские власти, миряне, солдаты учебного батальона).

В кладбищенской церкви отслужили панихиду. Подняв гробы на рамена, с пением «Святый Боже» понесли их сначала к Напольному училищу (где содержали Августейших узников); там отслужили литию, затем – в собор. Отслужив заупокойную Литургию, там совершили отпевание[15].




Гробы Алапаевских мучеников в Свято-Троицком соборе. Алапаевск




Народу было еще больше, чем накануне: пришло множество богомольцев из соседних деревень.«Многие плакали навзрыд, — вспоминал игумен Серафим, и прибавляет: — Тут была и одна особа из близких к Великой Княгине[16], тайно следила за всеми жизненными этапами своей любимой Великой Страстотерпицы»[17]. Под общенародное пение «Святый Боже», печальный перезвон колоколов и звуки духовой военной музыки «Коль славен наш Господь в Сионе» гробы были перенесены в склеп, устроенный в южной стороне алтаря Свято-Троицкого собора, вход в который тут же замуровали кирпичом. Распоряжение о месте погребения сделал адмирал А. В. Колчак[18].





Траурный Крестный ход с гробами Алапаевских мучеников вокруг Троицкого собора в Алапаевске 19 октября 1918 г.




«С прискорбием доношу, – телеграфировал 4 ноября 1918 г. английский комиссар в Екатеринбурге сэр Эллиот министру иностранных дел Великобритании А. Д. Бальфуру, – об извещении, полученном мною от русского Генерального штаба: после взятия 29 сентября Алапаевска русскими войсками нашли тела еще настолько сохранившиеся, что их можно было узнать.

Это были тела Великой Княгини Елисаветы Феодоровны и трех Князей Императорской Фамилии Иоанна, Константина и Игоря Константиновичей, также тела Великого Князя Сергия Михайловича и одной придворной дамы[19], имя которой осталось неизвестным. Они были найдены на дне шахты, в которую они были брошены несомненно живыми. На них были брошены бомбы, которые, однако, не разорвались.





Наружный вид склепа Алапаевских мучеников. Фото 1918 г.




Найденные тела были погребены с церковными обрядами, в присутствии большого стечения народа. Полагают, что Принцесса Сербская Елена находится в Перми, куда она вместе с Сербскою миссиею была вывезена большевиками при эвакуации из Екатеринбурга»[20].



Но и по смерти не давал враг рода человеческого покоя телам Царственных страдальцев. К Алапаевску вновь приближались красные...



ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...


ПРИМЕЧАНИЕ

[1] - Так же как и у Друга Царственных Мучеников Григория Ефимовича Распутина, которого, после безуспешных попыток отравить, задушить, зарезать, застрелить, «изверги» (выражение Государя) утопили, затолкав, связанного, в прорубь под лед 17/30 декабря (память пророка Даниила и трех святых отроков: Анании, Азарии и Мисаила) 1916 года.
[2] - Расследование цареубийства. Секретные документы. Сост. засл. юристы РФ В. И. Прищеп и А. Н. Александров. М. 1993. С. 272.
[3] - Там же.
[4] - Соколов Н. А. Убийство Царской Семьи. Издание Спасо-Преображенского Валаамского монастыря. 1998. С. 342-352.
[5] - Там же. С. 352.
[6] - Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и Членов Дома Романовых на Урале. Ч. I. М. 1991. С. 13.
[7] - Там же. С. 11.
[8] -Там же. С. 11-12.
[9] - Там же. С. 18.
[10] - Расследование цареубийства. Секретные документы. С. 278.
[11] - Там же. С. 247-333.
[12] - Матвеев А. Алапаевская трагедия. По архивным данным Великого Князя Андрея Владимировича // Иллюстрированная Россия. Париж. 1934. № 35 (485). С. 5-6.
[13] - Алапаевская трагедия // Русская газета. Париж. 1924. № 51. 22 июня. С. 2.
[14] - Алапаевское убийство. (Историческая справка) // Царский вестник. № 210. Белград. 1931. 4/17 июля. С. 2-3.
[15] - Расследование цареубийства. Секретные документы. С. 274-275.
[16] - Возможно, об этой «особе» пишет сестра Преподобномученицы принцесса Ирена в письме от 12 ноября 1920 г.: «Я слышала, что после того, как были найдены тела, [кипарисовый] крест Эллы и деревянная цепочка были взяты одной дамой, которая жила в близ расположенном монастыре» (Миллер Л. Святая мученица Российская Великая Княгиня Елисавета Феодоровна. М. 1994. С. 216).
[17] - Игумен Серафим. Мученики христианского долга. Монреаль. 1981. С. 34.
[18] - Белевская-Жуковская М. Великая Княгиня Елизавета Феодоровна // Вечное. Аньер-сюр-Сен. 1968. № 7-8. С. 21.
[19] - В действительности преподобномученицы Варвары. – С. Ф.
[20] - Воспоминания о Царственных Мучениках // Двуглавый Орел. № 28. Берлин. 1922. С. 9-10. Со ссылкой на: Pages d`histoire, 1914-1919. Le Bolschevisme en Russie. Livre blanc anglais. Avril 1919. Berger-Levrault, librairies-editeurs. Nancy-Рaris-Strasbourg. 1919. P. 34-36.




ИСТОЧНИКИ:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/289702.html МУЧЕНИКИ АЛАПАЕВСКИЕ (3)
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/290858.html Мученики алопаевские (4)
https://iz.ru/848518/georgii-oltarzhevskii/eto-byl-angel-pochemu-vnuchku-britanskoi-korolevy-uvazhali-v-moskovskikh-trushchobakh
http://fund-memory-romanov.me-ga.ru/
http://lastromanovs.blogspot.com/

Любовь Шапорина: «ПРАВО НА БЕЗЧЕСТЬЕ» (8)


Любовь Васильевна Шапорина.


CARTHAGO DELENDA EST


1941 ГОД


«Утром заходила Елена Яковлевна. Она ежедневно ездит в Союз писателей, где должны дать какой-то талон на эвакуацию и известить, когда поедет эшелон. И до сих пор ничего не известно. Она рассказала, что директор Фарфорового завода Диккерман, умный, энергичный, толковый еврей, в самом начале войны устроил себе командировку в Ирбит для организации автосвечного завода. Ему был дан вагон, в который он погрузил один заводской станок для автосвечей, свою квартиру и семью с тещей и прочими родственниками. Вероятно, теперь к нему в Ирбит стягиваются со всей страны родные.
Когда он поступил на Фарфоровый завод, он во всех цехах снял старых заведующих и понасажал своих родных. Теперь они все уехали и оголили цеха. Директором он вместо себя оставил бывшего токаря, старого работника, очень тупого, который окончательно развалил работу. Художественную часть сразу же закрыл. Наташа на днях пришла брать расчет, и ей не с кем было даже и проститься. Она нашла только старого вахтера, который так же, как и она, прослужил 27 лет на заводе. Он заплакал.
Им рассказывал очевидец, что когда на заводе “Большевик” собрали митинг по поводу воззвания Ворошилова, оратору не дали говорить. Его речь о защите Ленинграда и народном ополчении встретили криками: “Что нам с вилами, как на французов, против немцев выходить? С танками и самолетами вилами бороться? Нас предали!” А на митинге на Фарфоровом заводе говорили о патриотизме и махали руками те, у которых в кармане уже были талоны на эвакуацию. Остающиеся молчали!
“Да, – грустно сказала Елена Яковлевна, – нас предали”. […]
Родители Катиной прислуги Веры живут около Острова. Вера была в отчаянии, уверенная в их гибели. На днях оттуда пришел мальчишка-подросток и рассказал следующее. Их деревню немцы не бомбили, жителей не трогали, велели им переделить землю, коров и прочий колхозный скот и ушли. Крестьяне в восторге. Мальчик попросил, чтобы его отпустили в Ленинград, где живут родители. Его отпустили, и он пошел. Он встречал на дороге немецкие посты, штаб, везде его допрашивали, кормили и отпускали дальше. В таком роде это уже не первый рассказ я слышу, и это разнесется по колхозной России как по телеграфу. Результаты скажутся скоро. Мы вспоминали с Еленой Яковлевной первые годы революции – творческие годы. “Одним словом, – сказала я ей, – за двадцать три года нам пришлось видеть grandeur et décadance de l’empire. La guerre et la vergogne” [Взлет и падение империи. Война и срам (фр)]».

25 августа 1941 г.



«Муся Гальская рассказывала Л. Насакиной, как ее отправили из Союза писателей на работы: привезли в болото, ничем не кормили, свежей проточной воды не оказалось, и они процеживали через полотенце грязную, червивую болотную воду. Спали на том же болоте. Через два дня у нее распухли ноги, и ее отправили в Ленинград. Всякое живое и нужное дело принимает у нас какие-то мертво-формальные уродливые формы. Берут на работу беременных, у которых происходят там выкидыши, больных».
27 августа 1941 г.

«“Право на безчестье” мы заслужили полностью – мы даже не ощущаем безчестья. Мы давно потеряли не только всякий стыд, но самое понятие чести нам совершенно незнакомо. Мы рабы, и психология у нас рабская. У всего народа. Нам теперь, как неграм времен дяди Тома, даже в голову не приходит, что Россия может быть свободной; что мы, русские, можем получить “вольную”. Мы только, как негры, мечтаем о лучшем хозяине, который не будет так жесток, будет лучше кормить. Хуже не будет, и это пароль всего пролетариата, пожалуй, всех советских жителей. И ждут спокойно этого нового хозяина без возмущения, без содрогания. […]
До чего мы дошли, и до чего нас довели. На днях я прочла нашу ноту иранскому правительству. […] Эта нота была для меня откровением. Когда я прочла длинный перечень всего того, что Советское правительство уступило, отдало персам в 19-м году, я только вслух твердила: черти окаянные.
Всё то, о чем болели Цари со времен Алексея Михайловича, что спешно достраивали от 1914 года до 1918-го, т.е. во время войны, всё это Ленин с Троцким отдали без сожаления и без малейшего понимания политического и стратегического значения того, что уступали, без сожаления; а теперешние умники еще хвастаются своей политической безграмотностью.
И мне стало совершенно ясно, что Ленин был неумный и никак не государственный человек. Он был подпольный революционер, наторевший в полемике во французских и швейцарских кафе, пошедший на компромисс с немцами, чтобы сделать свой эксперимент. Для этого понадобилось обмануть мужиков. Обманули и создали ЧК из человеческих отбросов.
Очень быстро Ленин увидел, что опыт не удался и объявил НЭП. Тут его пристукнули, а собственный сифилис помог разложению. Он пережевывал уже устаревшего в Европе Маркса и разразился парадоксом: “Каждая кухарка может управлять государством”. Вот и доуправляли.
Где золото, содранное с церквей, где золото, выпаренное у жителей? Я думаю, многое ушло к сионским мудрецам».

31 августа 1941 г.

«А Ленинград, былой Петербург, окружен со всех сторон. Немцы спускают огромные десанты с танками, пушками, как говорят, в Териоках, за Колпином, теперь в Ивановском по Неве. У нас сразу наступил голод, так говорят в очереди, для меня он наступил давно. С 1 сентября уменьшили норму хлеба: у служащих с 600 гр. до 400 гр. в день, у иждивенцев до 300 гр. 2-го я с утра пошла покупать масло и сахар, дали мне масла 100 гр. всего, потратила на это полчаса и затем два часа на 200 гр. сахара, больше не дают. Никаких круп, ни макарон, ни чечевицы. […]
…Меня встречает Елена Ивановна Плен. На ней лица нет. Утром ее вызвали в милицию: высылка в 24 часа. Куда, каким образом, когда поезда не ходят? – “3-го вас погрузят на баржу и довезут до Шлиссельбурга, а там вы свободны, поезжайте куда хотите, живите где хотите, только не в Ленинградской области; можете взять с собой что хотит”.
Когда в назначенный час Вася поехал вместо Lily, чтобы сообщить о ее болезни, он там нашел человек сто высылаемых, главным образом женщин. Старушки в старомодных капорах, в потертых бархатных пальто. Вот с этими врагами наше правительство умеет бороться. И только, как оказалось, с этими. Немцы у ворот, расколошматили часть Ижорского завода, вот-вот войдут в город, а мы старух и одиноких беззащитных и безвредных людей высылаем и арестовываем.
Интересно, что эти “свободные” старухи будут делать, когда их высадят в Шлиссельбурге? В сентябре?»

4 сентября 1941 г.

«Высоко в небе белые комочки разрывов, отчаянная пальба зениток. Внезапно из-за крыш начинает быстро расти белое облако дальше и дальше, на него нагромождаются другие, все они золотятся в заходящем солнце, они заполняют все небо, облака становятся бронзовыми, а снизу идет черная полоса.
Это настолько не было похоже на дым, что я долго не верила, что это пожар. Горели, по слухам, нефтяные склады, продуктовые Бадаева.
Картина была грандиозная, потрясающей красоты».

9 сентября 1941 г.

«Добиваются ли немцы уничтожения здания НКВД, где масса зениток и куда из-за них они подлетать не могут, уж не знаю. Пока что страдают только несчастные мирные жители.
Наш бульвар загроможден скарбом из пострадавших домов. В доме 12, где живут Чернявские, срезало угол, полторы комнаты и кухню или переднюю, в глубину по Друскеникскому переулку. В верхних этажах стоят в остатках комнаты белые кафельные печи с каминами, висит где-то и качается от ветра оранжевый абажур, вдребезги разбитый буфет на оставшейся стене, до которой дотянуться уже нельзя, на вешалке висят два пальто, мужское и женское, рюкзак, стоит чемодан.
Там погибло четверо. Старик с немецкой фамилией Буссе, молодая больная женщина с мужем и еще кто-то, словом, только те, кто не ушли в убежище».

10 сентября 1941 г.

«Вечереет. На душе тошнотно. Мы все смертники, но не знаем, за кем сегодня придут.
Мы 23 года были потенциальными смертниками, а сейчас завершение всей эпохи. Безславное завершение».

12 сентября 1941 г.

«Вчера в госпитале у меня все из рук валилось, разлила марганцовку на скатерть и т.п. Весь день была стрельба из дальнобойных орудий. У наших раненых повышается температура. Почти всех их переложили в коридор, что создает сутолоку, безпорядок. Но коридор внутренний, сводчатый, крепкий. […]
Мы в кольце, вокруг Ленинграда масса нашего отступившего войска, бежавшего за отсутствием командования.
Катин рассказ из окопов. За Красным наступали немцы или финны. Командир и два политрука построили свою часть и ушли, обещав скоро вернуться. Немцы ближе, начали стрелять – наши не знают, что делать. Те продолжают стрелять – наши, отстреливаясь, отступили, дошли до штаба. Отыскали командиров в деревне пьяными с бабами, тут же расстреляли».

14 сентября 1941 г.

«Вчера я возвращалась в десятом часу из госпиталя. Накрапывал дождь. Ни зги не видно. Зарницы со всех сторон неба, – это идут бои. После этих вспышек еще темней. Выхожу на Литейный. Направо, в сторону Невского, далеко за ним зарево, красные тучи. Несутся танки, грузовики с солдатами от Финляндского вокзала. За силуэтом Спасского собора тоже зарницы. Мы в грозовом кольце. Громят Путиловский завод, “Электросилу”, Мясокомбинат. Перед глазами встал образ Петровского Спасителя – глаза, полные смертной муки и жалости. Я подумала: “Твой город громят, Господи, город Петра”. […]
В конце обеда (был целый обед! Без мяса, конечно) звонок. Вася открывает, я слышу Наташин взволнованный голос и Васино громогласное “Слава богу”.
В чем дело? Оказывается, дела очень плохи, немцы быстро надвигаются, по-видимому, возьмут город, будут бои в городе. “Чему же ты радуешься?” – говорю я. “Все что угодно, только не бомбежка”. Я говорю: “Ты не понимаешь трагедии, Россия перестанет существовать”. Он отвечает: “А сейчас? За двадцать три года создался такой клубок лжи, предательства, убийств, мучений, крови, что его надо разрубить. А там видно будет”.
Я сегодня заходила в церковь под грохот дальнобойных орудий. Невесело. Что-то нас ждет?
Я как-то спрашивала Наташу Данько, каково настроение у рабочих. Она говорит, что воззвание Ворошилова о самозащите страшно возмутило рабочих. Все боеспособные уже давно взяты в армию, остались старики и женщины, кто же будет защищать город? И где оружие?
А нормы все сбавляют. Теперь я уже вместо 600 гр. получаю в день 200 гр. хлеба, и этого, конечно, не хватает. Целый день в госпитале – 14 часов продержаться на 200 граммах. Это трудновато.
Вчера Алеша рассказал Васе, что перед выступлением Сталина с 5½ утра по радио предупреждали, что будет чрезвычайное сообщение. Затем, после объявления диктора, что будет говорить Председатель и т.д. и т.д., раздался дрожащий голос: “Братья и сестры”, затем бульканье наливаемой воды в стакан и лязг зубов о стекло. “Друзья мои” – и опять стук зубов о стекло».

16 сентября 1941 г.



«Три месяца войны. Немцы взяли Киев. Сегодня Вася читал очередную немецкую листовку “Мир угнетенному народу”. А дальше: “Мы ведем войну с комиссарами и евреями, сдавайтесь, а не то вы все погибнете под развалинами своих домов. Вы в железном кольце”.
Какой-то grand guignol [издевательство (фр.)]. Кому нужна наша гибель под развалинами Ленинграда? Наша жизнь по советской расценке много дешевле тех бомб, которые на нас потратит Германия.
Эти листовки явно предназначены для создания паники в населении и в почти, по слухам, безоружном войске.
Теперь ходят слухи о совещании в Москве с Америкой и Англией, они, дескать, требуют, чтобы Ленинград был сдан, а по другим версиям – объявлен вольным городом. Очевидно, путают понятия вольный и открытый.
Бьют часы – 11 часов. Toutes blessent, la dernière tuе. Близка ли эта последняя минута? С начала войны немцы все время бросают листовки. Первые были самого радужного содержания: “Жители Ленинграда, никуда не уезжайте, бомбить не будем”. Теперь бабы в очередях это вспоминают. Говорят: “Гитлер нас обманул”».

22 сентября 1941 г.

«В “Известиях” очень невразумительно пишут о голоде в Германии. “На третий год войны снижают паек, мало картошки” и т.д. Для чего это писать и только раздражать бедных обывателей?
На днях, когда вечером все собрались в бомбоубежище, завхоз Антонов делал доклад о сборе теплых вещей для армии, о фанере, которою надо забить окна, и прочих благоглупостях.
Мы, голые и босые, мы должны помогать Красной армии, одевать ее! Я, кстати, хожу в летнем пальто. Осеннее старое я продала зимой, а материю на новое – весной. Буду ходить в летнем до шубы. […]
Вчера я хорошо помолилась, и как-то спокойнее стало на душе. Только бы Соня и Вася уцелели. Наташа принесла слухи из ТАССа, что в Детском [Царском] Селе груды развалин, но памятники старины не пострадали. София совсем разгромлена. Немцы предупреждали, чтобы вывели войска. Г. Попов рассказывал, что немцы требовали, чтобы военные части были выведены из парков, если хотят спасти парки. Части не вывели, и Павловский дивный парк уничтожен.
Неужели наши власти могут что-либо пожалеть из русской старины, власти, которые динамитом взрывали Симонов монастырь и Михайловский златоверхий в Киеве, с его мозаиками!
Что им, этим Рымжам, Житковым, безграмотным parvenus, памятники старины? Я помню, когда я в 1905 году была во Флоренции, там было страшное волнение среди всего населения, все газеты были полны полемикой, где стоять микеланджеловскому Давиду. Он стоял на площади Санториа, а его хотели перенести куда-то в другое место; во всех лавчонках только об этом и говорили.
А нам что? Да еще после двадцатилетнего коммунистического уравнительного бедствия, воспитания.
Сейчас заходил приятель и сосед Кати Князевой Карнаух. Он рассказал, что Шлиссельбург нами сдан, также и Валаам. Что на Валааме мы уничтожили все, кроме монастыря. Теперь речная флотилия пытается доставить в Ленинград продукты и запасы, которые там есть. Этот Карнаух был директором института.
Сегодня утром получили две телеграммы из Свердловска от Лели и Юрия, какая даль, говорили все, что и правительство туда уедет.
Екатеринбург – кровавый город».

24 сентября 1941 г.

«Для меня непонятно, не помещается в моем мозгу, как четвертое измерение, безцельное варварство немцев, бомбардировка больниц. Пострадали Мариинская, Нейрохирургический институт, Николаевский военный, Невропатологическое отделение Медицинской академии, Морской госпиталь на б. Конногвардейской, теперь Красной конницы. Туда были брошены фугасные и зажигательные бомбы, там погибло очень много народу, раненых, много сгорело. Бомба, брошенная в больницу Эрисмана, не взорвалась, а ушла на 6 метров в землю.
Зачем? Показать, что они ни с кем не считаются? Мы это знаем. Неужели же в будущем человечество не восстанет против этого варварства?
Бедный кроткий Николай II организовал Гаагскую конференцию, Бриан Лигу Наций. Все это псу под хвост. Тевтоны über alles».

26 сентября 1941 г.

«…Под разрывающимися снарядами – люди, обыватели роют траншеи. Вчера (говорит Наташа) там стали падать снаряды. Люди побежали. Им закричали: “Стой, ни с места”. Ну, которые умные, те успели убежать, а кто не убежал – все в кашу, одно мясо осталось.
Это рытье окопов в принудительном порядке – загадка для меня и для многих. Рыли под Кингисеппом, Веймарном (Митя Толстой), Лугой, наша Катя была под Лугой, Толмачевом, Красным. Все это взято немцами, и немцы, как говорят, с благодарностью воспользовались готовыми траншеями. Сейчас-то, когда идет обстрел пригородов, это копанье производит впечатление маниакальной идеи сумасшедшего. Стопроцентное выполнение приказа и жажда выслужиться за чужой счет задурило бедным дуракам головы».

2 октября 1941 г.

«Я вчера списала из какой-то статьи в газете: “Великий Сталин неоднократно указывал, что самое ценное в нашей социалистической стране – это люди!!!”».
8 октября 1941 г.

«Сегодня в газетах: сдан Орел, обострились бои на Брянском и Вяземском направлении. Очевидно, Вязьма взята. Немцы берут Россию, как масло режут. И Ларино встало передо мной как живое. Дороги, луга, выбоины на дорогах, мостики, леса, парк с горкой в конце, церковь, папина могила, аромат травы, дорога на станцию, Днепровская долина – я вижу все это, я чувствую запах леса; и все это, быть может, истреблено нашими и немецкими полчищами. […]
А наши газеты, радиопередачи отвратительны и безтактны. Орел взят, Брянск взят, а по газетам мы все время гоним противника.
Позор, и какой позор! Сил нет перенести».

10 октября 1941 г.



«Невероятно унизительно сидеть и ждать бомбу. Я думала о Гитлере, вспоминала его тяжелое лицо. Человек, вероятно, гениальный, одержимый маниакальной и сумасшедшей идеей покорения мира ради торжества своей расы. Все равно этот конгломерат рассыплется. Нельзя поработить нации, давшие миру Толстого и Достоевского, Шекспира. Но патриотизму он людей научит и, даст Бог, подрежет оккультное масонство».
12 октября 1941 г.

«Голод бодро на нас надвигается, то есть он уже пришел, но мы, привыкшие к постоянному недоеданию, мы все еще не решаемся называть вещи своими именами. На эту декаду было выдано мне, как служащей: 100 гр. сахара, 50 гр. масла, 100 гр. леденцов, 100 гр. селедки (¾ селедки), 300 гр. макарон. Это все. И 200 гр. хлеба в сутки. Неслужащие масла не получили вовсе и сахара 50 гр.
На рынках нет ничего, купить нигде ничего нельзя. Картошку отбирают. Кирька, Катин брат, вез по Неве на лодочке два мешка картошки, один из них предназначался для нас. Красноармейцы отобрали у него картошку. […]
Арестованы профессора Бертельс, Жирмунский, Эберт, еще какой-то историк.
Взята Вязьма, вчера Брянск, Москва постепенно окружается.
Что думают и как себя чувствуют наши неучи, обогнавшие Америку. На всех фотографиях Сталина невероятное самодовольство. Каково-то сейчас бедному дураку, поверившему, что он и взаправду великий, всемогущий, всемудрейший, божественный Август.
Наш больной, раненый колпинский рабочий, настроен очень пессимистично. Вчера к нему приезжала жена. Обстреливают Ижорский завод со всех сторон, со стороны Детского, Малой Ижорки, обстреливают и мирный поселок, т.к. наши ставят орудия среди жилых домов. “Я думаю, что ни в одном государстве, – сказал он, – этого не делают. Я ложусь спокойно спать, а утром вижу, что около меня, моего дома огневая точка. Мы с ними бороться не можем. Жене из Колпина выехать не разрешают. Ленинград беженцев больше не принимает, и приходится оставаться под огнем”. […]
Вчера буфетчица Поля принесла мне ½ кг масла за 50 рублей. У нее где-то за Невской заставой знакомая, имеющая отношение к продуктовому магазину. Это может быть неприлично, но голод, искусственно созданный нашими правителями, еще неприличнее.
Ленинград через три месяца войны остался без хлеба и всего прочего.
Тут заплатишь любые деньги».

14 октября 1941 г.

«…В утренних сводках тяжелое положение на фронте, прорыв в западном направлении. Вчера, говорят, перед тем, как известить по радио о взятии Мариуполя, передавалась песня “Москва моя, страна моя…”.
Стыдно за всё. Стыдно за передачи по радио, стыдно за Лозовского. Еврейские parvenus вообще лишены такта, как всякие, впрочем, parvenus, но у иудеев по отношению к России нет ощущения родины. Ужасно».

16 октября 1941 г.

«Вася пишет картину: Божия Матерь Севера. Женская фигура в красном; перед Ней идет мальчик в белой русской рубахе, за ними северное сияние и льды. Мне пришло в голову продолжить: из-под руки Божьей Матери идет снег, а внизу под снегом наши города. Она осеняет нас снежным покровом.
Сказала Васе. У него так холодно в комнате, что невозможно работать. И топить нечем. У меня пока было 10 градусов».

22 октября 1941 г.



«В “Московской правде” статья политрука В. Величко: многодневные бои на дорогах к Москве. […] Дух замирает от ужаса, сколько поляжет там наших, сколько полегло. Во имя России, имя которой правители не решаются произнести. Что будет? А статья Толстого отвратительна. Хвастовство, хвастовство и хвастовство. А сам давно сбежал. “Мы делаем шах королю…” Хорошенький шах.
И почему немцы везде с превосходящими силами? За тысячи верст от своей базы – и все с превосходящими силами. Где же наши миллионы? […]
Наташа принесла из ТАССа слух, что на заводах проводятся митинги о том, что рабочие “просят” снизить хлебный паек в пользу Красной армии. Мы знаем, как проводятся эти резолюции. Сейчас мы погибаем на 200 граммах. Что же будет, если мы будем получать 100 грамм?»

24 октября 1941 г.

«Утром я поехала на Обуховский рынок поискать хлеба. Конечно, ничего не нашла, но не жалею, что съездила. Народ страшен. Это какие-то брейгелевские карикатуры на людей. Все ищут пропитания, хлеба, капустных листьев. Ободранные, с желтыми, изможденными лицами, заострившимися носами, провалившимися глазами. Огромная очередь за капустными листьями, там драка и визгливые ругательства баб. У чайной очередь впирается в дверь, туда старается протолкаться маленький мальчуган лет 8. Взрослый мужчина хватает его и отшвыривает от двери, мальчуган катится кубарем, вскакивает на ноги и с ревом опять лезет в дверь, его не пускают бабы, крик, рев. Женщина с желтым треугольником вместо лица стоит с двумя крошечными желтыми кочешками капусты и пытается променять их на хлеб, девочка меняет пол-литра молока на хлеб, на нее кричат, угрожают милицией. Страшно. Несчастный народ. Скоро мы начнем пухнуть, как в 18-м году».
24 октября 1941 г.


Стихотворение поэта Бориса Лихарева, корреспондента газеты Ленинградского фронта «На страже Родины», было опубликовано в «Ленинградской правде», в праздничном номере 7 ноября 1941 г., то есть еще до всех ужасов блокады. Характерно, что в его сборнике «Ярость» (ОГИЗ. Ленинград. 1943) военная цензура удалила из стихотворения пятую строфу, в которой автор утверждал, что «немки подлые рожать не смогут немчуру», обозначив пропуск отточием.

«Ощущение всеобщего бегства из города. […] И еще ужасно, что мы ничего не знаем, ничего нам не сообщают, внезапно мы узнаем, что Ростов взят нами у немцев, тогда как о взятии его немцами мы ничего не знали».
4 декабря 1941 г.

«Кто-то из рабочих видел по дороге двух замерзших людей; одного около Мечниковской больницы. И все идут мимо них не останавливаясь, никто их не подымет.
“Ну еще бы, – сострил кто-то из рабочих, – вот если бы лошадь упала, так сразу бы все к ней с топорами бросились”. – “Зачем с топорами, – заметил другой, – и так бы разодрали на части”.
Люди вырывают у детей и женщин хлеб, воруют все, что могут. В доме № 15 по Литейной живет сестра из нашего института Элеонора Алексеевна Иванова. Бомба разрушила ее квартиру, но вещи остались, их можно было бы восстановить. Так с кушетки, недавно обитой, уже успели содрать обивку и отпилить ножки.
Несчастный народ. […]
…Я все время вижу на улицах: везут самодельные гробы упрощенной формы, некоторые, видно, сделаны из дверей. Везут покойников на саночках, салазках. Сегодня женщина везла гроб, который был мал покойнику, крышка открыта, только приложена сверху. Спереди торчали завернутые в простыню ноги, сбоку локоть, колени были согнуты, очевидно, чтобы поместить тело. И сколько их везут».

10 декабря 1941 г.

«Жизнь постепенно замирает. У нас в большинстве районов выключили электричество. Нет тока, и не ходят трамваи, стоят заводы. […] Темно. Месяц в туманном нимбе. По Литейному идут толпы народу в обе стороны, идут по тротуару, по улице, идут молча, торопятся. Странное впечатление, какое-то не совсем реальное. На белом снегу, среди огромных сугробов черные силуэты без теней в прозрачных утренних сумерках. […]
Наблюдая очереди, пришла к следующему грустному выводу. Двадцать четыре года рабочий класс был привилегированным, понастроили дома культуры, и вот результат: пролетариат сейчас озверел, женщины – это настоящие фурии. Интеллигентные женщины, мужчины вежливы, молчаливы, любезны, те же набрасываются на каждого. Кроме озлобления от голода и лишений, в них нет ничего.
Я подхожу и кротко спрашиваю, за чем очередь? С остервенением начинают облаивать без причины. Около столовой я нашла крышку от кувшина, очевидно, шли за супом и обронили. Я спросила громко, не потерял ли кто (стоим полчаса на морозе). Войдя в помещение и сев за стол, я повторяю свой вопрос. Двое мужчин на меня начинают кричать: чего вы лезете со своей крышкой, не морочьте голову, теперь и не то теряют, нечего ей было зевать и т.д. Один из кричавших был управдом Якуниной, завладевший ее квартирой. Провалившаяся переносица, глубоко сидящие злые черные глаза под растрепанными бровями, широкий с вывороченными ноздрями нос, это тот тип управдомов, про которых А.О. Старчаков говорил, что они формируются из негодяев.
Воровство неслыханное: Катя Князева видела, как женщина с двумя детьми выходила из трамвая. Она несла кастрюльку с обедом. Ей надо было снять ребенка с площадки, и она попросила какую-то женщину подержать кастрюльку. Пока она снимала ребенка, та пустилась бежать с обедом, ее не догнали».

14 декабря 1941 г.



«Опять на днях вышла в 8 часов утра в очередь (люди становятся с четырех), и опять то же впечатление не реальной жизни, а китайских теней. Много-много ног идут, спешат во все стороны. Люди видны на фоне снега и сугробов только до пояса, верх теряется на фоне домов. Полная тишина, только скрип мерзлого снега под ногами.
Натыкаюсь на молодую женщину, упавшую на дороге, помогаю встать. Никто не останавливается, трусит мимо нее. На ней ватник, платок на голове. Просит помочь ей взвалить на плечи мешок с дровами. Берусь за него – не поднять, такая тяжесть. Немудрено, что она свалилась. Мы обе просим проходящих мужчин помочь (un coup d’épaule) – проходят пролетарии, не обращая внимания. Интеллигентный господин, шедший с дамой, подошел и со мной вместе взвалил дрова ей на плечи.
Днем в тот же день я возвращалась из столовой в третьем часу дня, шла около дома Красной армии. Вдруг раздался страшный детский крик, рев, голоса: держите его, держите его. На другой стороне Литейной вижу бегущего мужчину, его окружают со всех сторон, другой мужчина его хватает, он сразу же вынимает из кармана бумажки, хлеб.
Девочка выходила из булочной, прилично одетый, рабочего вида мужчина выхватил у нее карточки и хлеб и пустился бежать. Это среди бела дня на многолюдной улице. Его повели в милицию.
А вчера такая картина. В одну столовую на Литейной стоит на улице очередь. Три ступеньки ведут к двери. На них стоят несколько женщин с кастрюлями. По этим же ступенькам на коленях карабкается мужчина, почти старик, хватает одну из женщин за ноги и тащит с крыльца. Она с отчаянным криком падает на него; ее соседки стараются ее поднять и поливают руганью мужчину: вот мы тебя в милицию отведем, он каждый день скандалит. Он подымается, и начинается общая ругань. Я ухожу.
И все время везут и везут покойников в белых домодельных гробах».

18 декабря 1941 г.

«Сегодня великий день: всем прибавили понемногу хлеба. Рабочие получают теперь 350 гр., остальные по 200 гр. И все счастливы. Может быть, в честь англичан это сделали в день католического Рождества? Я думаю, смертность напугала начальство. Мрут, мрут безостановочно».
25 декабря 1941 г.

«Пошла сегодня в церковь отслужить панихиду. Никакой возможности, пришлось подать записку на общую панихиду, и даже не знаю, дошла ли она до дьякона, пришлось передать ее через целую толпу. Когда я обратилась с просьбой отслужить панихиду туда, где продают свечи, принимают записки, – “Что вы, что вы, какие там отдельные панихиды, столько покойников, заочных отпеваний, панихид, все будут общие”.
Я отстояла перед этим всю обедню. Чудесно пел хор. Под это церковное пение постепенно очищался мозг от мусора каждодневной жизни. Дух проясняется, горé имеем сердца. Пели запричастный стих, замечательный, начинался одним голосом: “Благослови еси Господи, воззвах Тебе, молю приемли моление мое”».

28 декабря 1941 г.


Л.В. Шапорина «Дневник». Т. 1. М. 2017.


Продолжение следует.
madril

Владычица морская. Чёрный ящик, 16 выпуск.


18.10.19 Владычица морская. [Чёрный ящик, 16 выпуск], 16 мин
Название Британии происходит от кельтского племени бриттов. Но по-еврейски "брит" значит завет. С кем заключила завет эта когда-то нищая страна, охватившая потом четверть мира? И почему наши отношения с Британией начались с отравления Русского царя – Иоанна Васильевича Грозного?
Смотрите в новом выпуске:
- Шапка загорелась: британцы проговорились про отравление Ивана Грозного
- Московская торговая компания как штаб вражеской агентуры
- Откуда дровишки: из чьего леса построили непобедимый английский флот?
- Каркаделы лютии: откуда на Руси взялись тропические рептилии?