November 15th, 2019

«ВСЁ, ЧТО БЫЛО НЕ СО МНОЙ, ПОМНЮ»


Джордж Оруэлл (1903–1950).


НАШ МIР И ЕГО СКРЕПЫ


«Не тем, что заставишь себя услышать, а тем, что остался нормальным, хранишь ты наследие человека».
Дж. ОРУЭЛЛ.


«Нынешний враг всегда воплощал в себе абсолютное зло, а значит, ни в прошлом, ни в будущем соглашение с ним немыслимо. […]
…Самое ужасное, что всё это может оказаться правдой. Если партия может запустить руку в прошлое и сказать о том или ином событии, что его никогда не было, – это пострашнее, чем пытка или смерть. […]
И если все принимают ложь, навязанную партией, если во всех документах одна и та же песня, тогда эта ложь поселяется в истории и становится правдой. “Кто управляет прошлым, – гласит партийный лозунг, – тот управляет будущим; кто управляет настоящим, тот управляет прошлым”. […]
Всё очень просто. Нужна всего-навсего непрерывная цепь побед над собственной памятью. Это называется “покорение действительности”; на новоязе – “двоемыслие”. […]
Ум его забрел в лабиринты двоемыслия.
Зная, не знать; верить в свою правдивость, излагая обдуманную ложь; придерживаться одновременно двух противоположных мнений, понимая, что одно исключает другое, и быть убежденным в обоих; логикой убивать логику; отвергать мораль, провозглашая ее; полагать, что демократия невозможна и что партия – блюститель демократии; забыть то, что требуется забыть, и снова вызвать в памяти, когда это понадобится, и снова немедленно забыть, и, главное, применять этот процесс к самому процессу – вот в чем самая тонкость: сознательно преодолевать сознание и при этом не сознавать, что занимаешься самогипнозом.
И даже слова “двоемыслие” не поймешь, не прибегнув к двоемыслию».


Джордж Оруэлл «1984» (1949).

«ВОЙНА – ЭТО МИР. СВОБОДА – ЭТО РАБСТВО…»


Джордж Оруэлл (1903–1950).


НАШ МIР И ЕГО СКРЕПЫ


«…Противозаконного вообще ничего не существовало, поскольку не существовало больше самих законов».
Дж. ОРУЭЛЛ «1984» (1949).


«Упомянув о тоталитаризме, сразу вспоминают Германию, Россию, Италию, но, думаю, надо быть готовым к тому, что это явление сделается всемiрным. […]
Тоталитаризм посягнул на свободу мысли так, как никогда прежде не могли и вообразить. Важно отдавать себе отчет в том, что его контроль над мыслью преследует цели не только запретительные, но и конструктивные. Не просто возбраняется выражать – даже допускать – определенные мысли, но диктуется, что именно надлежит думать; создается идеология, которая должна быть принята личностью, норовят управлять ее эмоциями и навязывать ей образ поведения. Она изолируется, насколько возможно, от внешнего мiра, чтобы замкнуть ее в искусственной среде, лишив возможности сопоставлений.
Тоталитарное государство обязательно старается контролировать мысли и чувства своих подданных по меньшей мере столь же действенно, как контролирует их поступки. […]
Есть несколько коренных различий между тоталитаризмом и всеми ортодоксальными системами прошлого, европейскими, равно как восточными. Главное из них то, что эти системы не менялись, а если менялись, то медленно.
В средневековой Европе церковь указывала, во что веровать, но хотя бы позволяла держаться одних и тех же верований от рождения до смерти. Она не требовала, чтобы сегодня верили в одно, завтра в другое. И сегодня дело обстоит так же для приверженца любой ортодоксальной церкви: христианской, индуистской, буддистской, магометанской.
В каком-то отношении круг его мыслей заведомо ограничен, но этого круга он держится всю свою жизнь. А на его чувства никто не посягает.
Тоталитаризм означает прямо противоположное. Особенность тоталитарного государства та, что, контролируя мысль, оно не фиксирует ее на чем-то одном. Выдвигаются догмы, не подлежащие обсуждению, однако изменяемые со дня на день. Догмы нужны, поскольку нужно абсолютное повиновение подданных, однако невозможно обойтись без коррективов, диктуемых потребностями политики власть предержащих.
Объявив себя непогрешимым, тоталитарное государство вместе с тем отбрасывает само понятие объективной истины.
Вот очевидный, самый простой пример: до сентября 1939 года каждому немцу вменялось в обязанность испытывать к русскому большевизму отвращение и ужас, после сентября 1939 года – восторг и страстное сочувствие.
Если между Россией и Германией начнется война, а это весьма вероятно в ближайшие несколько лет, с неизбежностью вновь произойдет крутая перемена. Чувства немца, его любовь, его ненависть при необходимости должны моментально обращаться в свою противоположность. […]
Весь накопленный опыт свидетельствует, что резкие эмоциональные переоценки, каких тоталитаризм требует от своих приверженцев, психологически невозможны…»


Джордж Оруэлл «Литература и тоталитаризм» (19 июня 1941).

ЖЕРТВЫ «ПРАВИЛЬНОЙ» НЕНАВИСТИ


Джордж Оруэлл (1903–1950).

Подлинно значительные произведения тем и отличаются от прочих, что всякий раз по-своему прочитываются каждым новым поколением и более того – с переменой эпохи – раскрывают скрытые до поры новые грани тем, кто их читал прежде.
Кому из нас, в годы перестройки впервые познакомившимся с оруэлловским романом «1984» и некоторыми его эссе, не казалось тогда, что они – о нашем недавнем советском прошлом, из которого мы наконец-то мучительно выдирались. (Иначе к чему их было и держать-то под запретом?)
Скорее всего, нам в это тогда просто хотелось верить, вопреки ясно выраженной в книге мысли самого автора. Но нельзя за это и судить слишком строго: мало кому в ту пору могло прийти в голову, что кому-то – после полученного опыта – захочется всё это «повторить» или даже развить.
Но – увы, – как оказалось, прошлое и не собиралось нас покидать (или мы его?), а роман этот и эссе – о том, что наступило сегодня, а, вероятно, и о том, что еще только будет…
Такова сила мысли подлинно талантливого человека. (Хотя, по правде говоря, лучше бы уж он ошибся…)
Как бы то ни было, сегодня нам стоит освежить нашу память и взглянуть новыми глазами на некоторые страницы книг Джорджа Оруэлла о том, что, к сожалению, так и не стало нашим прошлым. И еще вопрос: станет ли когда-нибудь…



НАШ МIР И ЕГО СКРЕПЫ


«Ужасным в двухминутке ненависти было не то, что ты должен разыгрывать роль, а то, что ты просто не мог остаться в стороне. Какие-нибудь тридцать секунд – и притворяться тебе уже не надо. Словно от электрического разряда, нападали на все собрание гнусные корчи страха и мстительности, исступленное желание убивать, терзать, крушить лица молотом: люди гримасничали и вопили, превращались в сумасшедших. При этом ярость была абстрактной и ненацеленной, ее можно было повернуть в любую сторону, как пламя паяльной лампы».
Дж. ОРУЭЛЛ «1984» (1949).


«Британский тори будет защищать самоопределение в Европе и противиться самоопределению Индии, не сознавая своей непоследовательности.
Действия оцениваются как хорошие или плохие не в соответствии с их характером, а соответственно тому, кто их осуществляет, и, наверное, нет такого безобразия – пытки, взятие заложников, принудительный труд, массовые депортации, тюремное заключение без суда, фальсификации, убийства, бомбардировка гражданского населения, – которое не меняло бы своего морального знака, будучи совершено “нашими”.
Либеральная “Ньюс кроникл” опубликовала как пример неслыханного варварства фотографии повешенных немцами русских, а спустя год или два – с горячим одобрением – почти такие же фотографии немцев, повешенных русскими. […]
Необходимо прежде всего разобраться в себе, разобраться в своих чувствах, а затем учитывать неизбежную свою предвзятость. […]
…По крайней мере, вы можете отдать себе в них отчёт и не допустить, чтобы они искажали ваши мыслительные процессы. Эмоциональные побуждения, которые неизбежны и, наверное, даже необходимы для политического действия, не должны препятствовать восприятию действительности. Но для этого, повторяю, требуется нравственное усилие…»


Джордж Оруэлл «Заметки о национализме» (Май 1945).


«На площади стояло несколько тысяч человек, среди них – примерно тысяча школьников, одной группой, в форме разведчиков. С затянутой кумачом трибуны выступал оратор из внутренней партии – тощий человечек с необычайно длинными руками и большой лысой головой, на которой развевались отдельные мягкие прядки волос.
Корчась от ненависти, карлик одной рукой душил за шейку микрофон, а другая, громадная на костлявом запястье, угрожающе загребала воздух над головой. Металлический голос из репродукторов гремел о бесконечных зверствах, бойнях, выселениях целых народов, грабежах, насилиях, пытках военнопленных, бомбардировках мирного населения, пропагандистских вымыслах, наглых агрессиях, нарушенных договорах.
Слушая его, через минуту не поверить, а через две не взбеситься было почти невозможно. То и дело ярость в толпе перекипала через край, и голос оратора тонул в зверском реве, вырывавшемся из тысячи глоток. Свирепее всех кричали школьники».


Джордж Оруэлл «1984» (1949).

АННА ВЫРУБОВА И ЦАРСКАЯ СЕМЬЯ (4)





«…Вот, началась ее Голгофа» (окончание)


Для того, чтобы более наглядно уяснить положение дел во Дворце, о котором Вырубова пыталась в 1917 г. рассказать обратившейся к ней американской журналистке («Двор состоял из безчисленных маленьких группировок, у каждой были свои безчисленные сплетни, перешептывания, секреты и планы, большие и маленькие. […] Человек, живущий при Дворе и не участвующий в этих планах, – скорее исключение, чем правило»), обратимся к дневниковым записям обер-гофмейстерины Императрицы, княгини Елизаветы Алексеевны Нарышкиной, относящимся как раз к тому периоду, когда, после переворота 1917 г., сдерживаемые этикетом, чувства обитателей Дворца вырвались наружу.
По словам княгини Е.А. Нарышкиной (11/24.3.1917), флигель-адъютант ЕИВ и личный секретарь Императрицы граф П.Н. Апраксин «больше не может выдержать и завтра уезжает. Он ходил прощаться с Императрицей и сказал, что Ей следует расстаться с Аней Выр[убовой]. Гнев и сопротивление. Держится за нее больше кого бы и чего бы то ни было. Нас спасает корь; но было бы опасно оставлять ее в нашем обществе после выздоровления» («С Царской Семьей под арестом. Дневник обер-гофмейстерины Е.А. Нарышкиной» // «Последние Новости». Париж. 1936. 31 мая. С. 2).
(19.3/1.4.1917): «Я была так далека от них, что не знала близости их отношений. Я принимала ее за экзальтированную простушку, безусловно преданную своим покровителям. Думаю, что она всем руководила сознательно, и что ее влияние было так же сильно на Него [Государя], как на Нее [Государыню]. Во всем это есть оккультизм, мистика, внушение темных сил. С ней никакой компромисс невозможен. Мы совершенно ее игнорируем, но Они проводят у нее всё Свое время и Свои вечера. А к нам заходят от времени до времени, поболтать с усилием о незначительных вещах» (То же // «Последние Новости». Париж. 1936. 7 июня. С. 2).
(22.3/4.4.1917): «Государь сказал Вале [князю В.А. Долгорукову], что Императрица чувствует Себя одинокой, вследствие отъезда [ареста] Ани и Ден. […] Понятна тревога об участи Ее подруги, но нельзя жаловаться на одиночество, надо плакать о великих бедствиях, накликанных ею. Я считаю, что достаточно доказала свою лояльность и верность» (Там же).
Не верится, что всё это вышло из-под пера аристократки (княгини в замужестве и урожденной княжны Куракиной), человека верующего (говеющей и причащающейся, читающей «Добротолюбие», восхищающейся действительно чудесными «Откровенными рассказами странника»)!



Княгиня Елизавета Алексеевна Нарышкина (8.12.1838–30.10.1928) – дочь церемонимейстера князя Алексея Борисовича Куракина и Юлии Федоровны (урожденной княжны Голициной), супруга камергера князя Анатолия Дмитриевича Нарышкина (1829–1883). Фрейлина (1858), позднее статс-дама и обер-гофмейстерина Императрицы Марии Феодоровны, гофмейстерина Высочайшего Двора, обер-гофмейстерина Императрицы Александры Феодоровны. Кавалерственная дама (1907) ордена Св. великомученицы Екатерины 2-й степени (малого креста). По специальности биолог. Председательница Санкт-Петербургского дамского комитета общества попечительного о тюрьмах, убежища имени Принца Ольденбургского для женщин, отбывавших наказание в местах заключения, Общества попечения о семьях ссыльно-каторжных и Евгеньевского приюта для арестантских детей-девочек. Входила в близкое окружение Императрицы Александры Федоровны, называвшей ее в дневниках и письмах «мадам Зизи». Из Александровского Дворца в Царском Селе ее госпитализировали (14.05.1917) с крупозным воспалением легких. В эмиграции в Германии, потом во Франции. Автор мемуаров.

Сила зависти и ненависти к А.А. Вырубовой у этих аристократок были столь велики, что вопреки не только правилам хорошего тона, но и элементарной человеческой справедливости, они брали на веру любой (ничем не подтвержденный) слух, лишь бы втоптать имя ненавистной им подруги Государыни в грязь, не замечая, что при этом они мечут комья грязи и в сам предмет ревности. Именно поэтому, между прочим, дневники обер-гофмейстерины были напечатаны в газете П.Н. Милюкова, с думской трибуны открыто обвинявшего Царицу в измене.
(28.3/10.4.1917): «Говорят, что найденные у Ани бумаги очень компрометирующего свойства и… имеют отношение к военному шпионажу и к достижению мира. Если это правда, то это государственная измена, которая заслуживала бы самой строгой кары» (Там же).
Всё это, в конце концов, привело княгиню Е.А. Нарышкину к решению покинуть находившихся под арестом Царственных Мучеников.
Однако даже революционный комендант Александровского Дворца, друг Керенского полковник П.А. Коровиченко, которого Е.С. Нарышкина характеризовала весьма своеобразно для княгини («этот человек, который желает добра; убежденный республиканец, он верит, что “мощность движения приведет к лучшему”, энтузиаст идей и добытой свободы»), узнав о ее желании оставить Царскую Семью, пытался ее урезонить (26.4/9.5.1917): «В такой острый и опасный момент мой отъезд будет использован, неправильно истолкован и повлечет за собой новые безпорядки. Если это так, то я всю жизнь себя буду потом упрекать, что подлила еще одну каплю в ту чашу ненависти, которая может из-за этого перелиться» (То же // «Последние Новости». Париж. 1936. 7 июня. С. 2; 21 июня. С. 2).
Даже высылка Царственных Мучеников в Сибирь не смягчила освободившуюся от исполнения своих обязанностей обер-гофмейстерину. Сквозь плач («Проплакала всё утро») – но не о себе ли, не об утерянном ли ею положении? – слышится всё же прежнее, неистребимое: «Выяснилось окончательно: Их везут в Тобольск. […] Государь очень побледнел и похудел. Императрица владеет Собой и продолжает надеяться! Несмотря ни на что, рада ехать в домашнюю сферу их “dear friend” [Распутина]. И Аня – святая, перед которой следует поклониться. Ничего не изменилось в Ея mentalite! […] Газеты сообщают о благополучном прибытии в Тобольск в субботу. Какая это должна быть ужасная дыра!» (То же // «Последние Новости». Париж. 1936. 19 июля. С. 2).



Намогильный крест княгини Е.А. Нарышкиной на кладбище в, Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем.

«Жизнь моей сестры, – свидетельствовал брат Анны Александровны С.А. Танеев, – с самого начала революции была сплошной мукой. Она принуждена была скрываться у разных людей. […] Возникает вопрос, в чем же была трагическая вина Анны Вырубовой? Ответ окончательный – ее безграничная преданность Царской Семье. В преданности моей сестры помимо ее искренней любви и привязанности присутствовало еще понимание обязанности каждого русского гражданина по отношению к Монарху и Его Семье, понимание, что Монарх и Его Семья – символ всей страны и что всё остальное должно быть вокруг Их. Если человек совершенно убежден в правоте своих поступков, это создает в душе покой и неуязвимость для чужой критики. Моя сестра, несмотря на все пройденные страдания и унижения, освободила душу свою от всякой злобы, упреков до самых последних дней своих и обрела свободу» («Из воспоминаний С.А. Танеева» // «Новый Журнал». Кн. 127. Нью-Йорк. 1977. С. 177, 179).
Но и после этого ее не оставляют в покое…
«Моя сестра, – продолжает С.А. Танеев, – в своих мемуарах говорит: “Я слышала, что я родилась в Германии и что меня выдали замуж за русского морского офицера, чтобы затушевать мою национальность. Я читала, что я сибирская крестьянка, привезенная для восхваления Распутина”. Подобная небылица проникла даже в мемуары фон Бюлова. Он пишет, что Анна Вырубова была женщина “класса Распутина”. Подобные сплетни о моей сестре показывают полное незнание или злостную ложь. Опровергнуть это можно только генеалогическими данными, что я проделал в конце моих воспоминаний. Главные обвинения были, что по своему происхождению она не имела права быть при Дворе, второе (во время войны), что она была немецкого происхождения и принимала во внимание интересы врагов. Эти ложные обвинения подхватывали политиканы и даже некоторые люди из общества, которые в своей ненависти забывали, что знали ее с детства. Всё это привело к убийству Распутина, сибирского мужика, группой аристократов, утопавших в роскоши и ищущих возбуждающих эмоций» (Там же. С. 174-175).



Князь Ф.Ф. Юсупов и С.А. Танеев (брат Анны Вырубовой) на даче Юсуповых в Царском Селе (Павловское шоссе, 30).

Однако далеко не все в состоянии ее понять даже здесь и сейчас. Пусть внешне они и не переступают черты, но зато какой подтекст!
«…Назвать ее человеком выдающегося и глубокого ума, – пишет о А.А. Вырубовой числящийся монархистом П.В. Мультатули, – не представляется возможным. […] Человек с добрым сердцем, безусловно преданная до самопожертвования Царской Семье, отзывчивая на чужую боль, безсребренница, Вырубова в то же время была эгоистична, капризна, легкомысленна и легко попадала под разные влияния. […] Вырубова, конечно, не обладала ни тем великодушием, ни той широтой души, ни тем смирением, каким обладала ее подруга – Государыня Императрица. Особенно это видно по совершенно разному отношению к России и революции.
Вырубова, после всего с нею происшедшего, озлобилась не только на революционеров, но и на всю Россию. […] …Вырубова не могла подняться до уровня Императрицы. Ее одолевали эмоции, среди которых преобладали любовь к Царской Семье и ненависть к февралистам. […] Но, судя по всему, Вырубова мало прислушивалась к советам Государыни» (П.В. Мультатули «Свидетельствуя о Христе до смерти… Екатеринбургское злодеяние 1918 г.: новое расследование». СПб. 2006. С. 195-196, 198).
Приведенные нами слова до неприличия (исключая, возможно, некоторые нюансы) похожи на отзыв об Анне Александровне масона, оккультиста, гомосексуалиста и убийцы Г.Е. Распутина – князя Ф.Ф. Юсупова: «Вырубова не была достойна дружбы Императрицы. Несомненно, ее привязанность, искренняя или нет, была далека от безкорыстия. Это привязанность лица низшего и раболепного к безпокойной и болезненной Государыне, Которую она старалась изолировать, возбуждая подозрительность ко всем окружавшим Ее. Близость к Императрице уже создавала Анне Танеевой привилегированное положение, но появление Распутина открыло ей новые горизонты. Она, конечно, была слишком ограниченна, чтобы иметь собственные политические цели. Но желание играть роль влиятельной персоны, пусть только посредницы, опьяняло ее» (Князь Феликс Юсупов. «Перед изгнанием. 1887-1919». М. 1993. С. 144).



Княгиня З.Н. Юсупова с сыном Феликсом и А.А. Вырубовой.

Что касается П.В. Мультатули, то он умудрился даже поставить в укор А.А. Вырубовой факт сохранения ею писем Царственных Мучеников: «…Не сохранилось ни одного письма Вырубовой Царице, зато имеется множество писем Царицы Вырубовой. Объясняется это просто: Государыня уничтожала все письма Вырубовой и просила ее делать то же самое со своими письмами. “Ни одного твоего письма не оставляю, – писала Императрица, – всё сожжено – прошедшее как сон!” К счастью для потомков, Вырубова не вняла этому совету [какому именно?!! – С.Ф.] Императрицы, и письма Ее сохранила. Но эта объективная заслуга Вырубовой перед будущими поколениями могла обернуться тяжелыми последствиями как для Царской Семьи, так и для самой Вырубовой. Вряд ли Вырубова, сохраняя письма, задумывалась о будущих поколениях. Вряд ли также она готова была подвергнуться новым репрессиям из-за тобольских писем. Тем не менее, она их сохраняла. Напрашивается один [sic!] вывод: значит, Вырубова не боялась их сохранять, а это, в свою очередь, означает, что у нее был на этот момент надежный защитник. Кто же это мог быть? Скорее всего, этим защитником был Максим Горький. […]
…Мы смело [sic!] можем предположить, что Вырубова показывала Горькому и письма Императрицы. А если предположить [sic!], что Горький передавал содержание этих писем своим большевицким друзьям, то нечего и говорить, что последние были в полном курсе дел в “Доме Свободы” и могли смело контролировать положение. О том, что Вырубова предавала гласности письма Государыни, свидетельствует и М.Г. Распутина […] Таким образом, все действия Вырубовой, скорее всего, изначально контролировались большевиками, что делало освобождение Царской Семьи невозможным» (П.В. Мультатули «Свидетельствуя о Христе до смерти…» С. 198-199).
Как видим, одни допуски, предположения – и ни одного реального факта! Может быть, так и шьются дела следователями в современной России, но история так не пишется. Это наука, а не эффектный жест фокусника. Да и основанные на таких шатких основаниях дела, как известно, часто рассыпаются в суде. Что до приравнивания ознакомления с Царской весточкой из Тобольска дочери Царского Друга к «преданию гласности писем Государыни», то это не просто передержка, а исторический подлог.
Все подобного рода «штукари» (под какими бы благовидными предлогами они не выступали), «возмущая и волнуя умы», по словам самой А.А. Вырубовой, «имеют единственной целью: еще раз облить грязью через меня святую память убиенных Царя и Царицы».



Императрица Александра Феодоровна и Анна Вырубова. Царское Село. Весна 1913 г.

Мы не будем здесь, хотя бы и кратко, писать о том, как всё было на самом деле. После хорошо документированной биографии А.А. Вырубовой, написанной Ю.Ю. Рассулиным, это излишне («Верная Богу, Царю и Отечеству. Анна Александровна (Вырубова) – монахиня Мария». СПб. 2005).
В свое время нам тоже пришлось подробно писать о мужественном поведении Анны Александровны, оказавшейся после февральского переворота 1917 г. в застенках временщиков. Дважды, задолго до П.В. Мультатули, приходилось нам подробно исследовать также и тему попыток доктора И.И. Манухина и писателя М. Горького втереться в доверие А.А. Вырубовой (Игумен Серафим (Кузнецов) «Православный Царь-Мученик». Сост. С.В. Фомин. М. 1997. С. 528-530; С.В. Фомин «Наказание Правдой». М. 2007. С. 304-336).
И в том и другом случае мы писали о том, что они через нее пытались установить контроль за Царской Семьей, но никогда о том, что им это удалось!
Однако у нас есть и гораздо более веские основания для того, чтобы отвергнуть все приведенные нами и другие подобного рода инсинуации.
Что может быть точнее и выше для нас оценки Государыней из Ее тобольского письма Своей верной подруги?! (20.12.1917): «…Дитя Мое, Я горжусь Тобой. Да, трудный урок, тяжелая школа страданья, но Ты прекрасно прошла через экзамен. Благодарим Тебя за всё, что Ты за Нас говорила, что защищала Нас и что всё за Нас и за Россию перенесла и перестрадала. Господь Один может воздаст. […] …Разлука с дорогими, с Тобой. Но удивительный душевный мир, безконечная вера, данная Господом, и потому всегда надеюсь. И мы тоже свидимся – с нашей любовью, которая ломает стены».
А вот слова Государя из Его письма Анне Александровне (1.12.1917): «Мысли и молитва всегда с Вами, бедный, страдающий человек. Ее Величество читала Нам все письма. Ужасно подумать, через что Вы прошли. Нам здесь хорошо – очень тихо. Жаль, что Вы не с Нами. Целую и благословляю без конца. Ваш любящий Друг Н.»
В приложении к своим воспоминаниям А.А. Вырубова, как известно, опубликовала около 40 писем, написанных ей Царственными Мучениками, когда Они находились в заточении. «При чтении, – отмечают их современные читатели, – сразу бросается в глаза удивительная схожесть всех без исключения писем в том, что каждое из них буквально переполнено выражениями любви к адресату. Тут не могло быть и намека на какое-то лицемерие или расчет. Письма очень интимны, не предназначались для чужих глаз, да и доставлялись, насколько можно понять, в большинстве случаев тайно, с оказией. Думается, что человек, которого любили так искренне, любили взрослые – Царь и Царица, любили Их Дети, по которому так тосковали в разлуке, не мог не обладать высокими нравственными качествами. Иначе содержание этих писем просто не объяснишь...» (А. Присяжный, А. Суриков «Анна Вырубова, фрейлина Императрицы» // Материалы интернета).
Что касается Царских писем, то в отличие от П.В. Мультатули, профессиональный историк С.П. Мельгунов давал высокую оценку поступку А.А. Вырубовой. Царица, по его словам, «сжигала письма Вырубовой и просила также поступать и с Ее письмами». Однако Анна Александровна «сохранила некоторые письма, и теперь мы должны быть ей за это благодарны» (С.П. Мельгунов «Судьба Императора Николая II после отречения. Историко-критические очерки». М. 2005. С. 285).



Офицеры Лейб-Гвардии Гусарского полка А.А. фон Дрентельн, А.И. Воронцов-Дашков, А.А. Вырубова, ее брат С.А. Танеев и П.П. Гротен в доме Анны Александровны в Царском Селе.

Не пустой звук для нас свидетельства и других лиц, близко знавших Анну Александровну. Жизнь А.А. Вырубовой, по словам товарища Обер-Прокурора Св. Синода князя Н.Д. Жевахова, «рано познакомила ее с теми нечеловеческими страданиями, какие заставили ее искать помощи только у Бога, ибо люди были уже безсильны помочь ей. Общие страдания, общая вера в Бога, общая любовь к страждущим, создали почву для тех дружеских отношений, какие возникли между Императрицею и А.А. Вырубовой. Жизнь А.А. Вырубовой была поистине жизнью мученицы, и нужно знать хотя бы одну страницу этой жизни, чтобы понять психологию ее глубокой веры в Бога и то, почему только в общении с Богом А.А. Вырубова находила смысл и содержание своей глубоко-несчастной жизни. И, когда я слышу осуждения А.А. Вырубовой со стороны тех, кто, не зная ее, повторяет гнусную клевету, созданную даже не личными ее врагами, а врагами России и Христианства, лучшей представительницей которого была А.А. Вырубова, то я удивляюсь не столько человеческой злобе, сколько человеческому недомыслию…» («Воспоминания товарища Обер-Прокурора Св. Синода князя Н.Д. Жевахова». Т. I. М. 1993. С. 236-237).
Один из образчиков такого рода свидетельств – мемуары министра иностранных дел С.Д. Сазонова, всерьез писавшего о «кружке распутинцев, который ютился в старинном домике А.А. Вырубовой, вблизи Александровского Дворца в Царском Селе и покровительницей которого была Императрица» (С.Д. Сазонов «Воспоминания». Париж. 1927. С. 380).
Домашнему «русскому» хору подпевали зарубежные мастера «бельканто».
«…Она сделалась, – утверждал британский посол Дж. Бьюкенен, – безсознательным орудием в руках Распутина и тех, с кем он имел дело. Я не любил ее и не доверял ей, и очень редко с ней встречался» (Дж. Бьюкенен «Моя миссия в России». С. 190).
Его французский коллега был более словоохотлив и, одновременно, противоречив в своей риторике, видимо, не зная как примирить реальность, которую трудно было все-таки полностью скрыть, с клеветой. «Какая странная особа Анна Александровна Вырубова! – записал он под 29 декабря 1914 г. – У нее нет никакого официального звания, она не исправляет никаких обязанностей, она не получает никакого жалования, она не появляется ни на каких церемониях. Это упорное удаление от света, это полное безкорыстие создают всю ее силу у Монархов, постоянно осаждаемых попрошайками и честолюбцами. Дочь управляющего Императорской канцелярией Танеева, она почти не имеет личных средств. И Императрица только с большим трудом может заставить ее принять от времени до времени какое-нибудь недорогое ювелирное украшение, какое-нибудь платье или шубу. Физически она непоротлива, с круглой головой, с мясистыми губами, с глазами светлыми и лишенными выражения, полная, с ярким цветом лица… […] Она одевается с совершенно провинциальной простотой. Очень набожная, неумная. […] Анна Александровна показалась мне умственно ограниченной и лишенной грации. […]
Несмотря на строгость этикета, Императрица часто делает долгие визиты Своему другу. Кроме того, Она устроила ей в самом Дворце комнату для отдыха. Таким образом, обе женщины почти не расстаются. В частности, Вырубова регулярно проводит вечера с Монархами и Их Детьми. Никто другой никогда не проникает в этот семейный круг […] Когда Дети отправляются спать, госпожа Вырубова остается с Царем и Царицей и, таким образом, участвует во всех Их беседах, всегда принимая сторону Александры Феодоровны. Поскольку Император никогда не отваживается что-либо решить, не выслушав мнение Жены – или скорее без Ее одобрения принимаемого решения, – то в конечном счете, именно Царица и Вырубова являются теми лицами, кто в действительности правит Россией! […] Как определить г-жу Вырубову? […] Качества, которые, как я слышу, чаще всего ей приписывают, это качества интриганки. Но что же это за интриганка, которая пренебрегает почестями, которая отвергает подарки» (М. Палеолог «Дневник посла». М. 2003. С. 201-203).



Анна Александровна Вырубова.

«Ославленная в свое время как “наложница Распутина”, “германская шпионка”, “отравительница Наследника” и “всесильная временщица, правившая Россией”, она отдала последнее, что у нее было, в дни заключения своих Друзей и сделала для Них больше, чем кто-либо», – писал о А.А. Вырубовой в своих мемуарах корнет С.В. Марков, один из тех, кто также оказывал реальную помощь находившейся в узах Царской Семье. При этом, подчеркивал мемуарист, «она и теперь не оставлена в покое людской подлостью и завистью!» (С.В. Марков «Покинутая Царская Семья. 1917-1918». М. 2002. С. 471-472).
Дочь Григория Ефимовича свидетельствовала: «Отец высоко ценил ее за крайнюю безкорыстность и преданность Престолу» («Дорогой наш Отец». С. 76). Безсребренничество было то, что, среди прочего, роднило Анну Александровну с ее духовным отцом: «Она была ласкова и щедра по отношению к бедным, – подтверждали очевидцы, – порой до самозабвения…» (Баронесса С.К. Буксгевден «Жизнь и трагедия Александры Феодоровны, Императрицы России». С. 184).
«Нужно отметить, – подчеркивала Матрена Распутина, – что Вырубова, у которой не было никакого состояния, будучи столь близка к Царской Семье, отвергала все почести – никогда не присутствовала на церемониях при Дворе – и не имела никакой материальной выгоды, которую, без сомнения, извлекал бы любой другой на ее месте. Она лишь умела приходить на помощь всем попавшим в беду. Многочисленные офицеры и солдаты, которых она так усердно опекала, никогда не забудут ее отношения к ним. Она знала лишь самоотвержение, и даже свои последние средства вложила в устройство госпиталя для инвалидов войны» («Дорогой наш Отец». С. 86).
Офицер со «Штандарта» вспоминал, как во время одной из прогулок по берегу они вместе с Анной Александровной «встретили нищего без руки, который на крючке, вместо кисти, нес корзинку с крестьянской мелочью – гребешками, нитками и какими-то пуговицами. Танеева, очень добрый и отзывчивый человек, попросила меня дать несчастному инвалиду милостыню. Я дал новенький полтинник, и мы пошли дальше» (Н.В. Саблин «Десять лет на Императорской яхте “Штандарт”». С. 69).
До какой степени А.А. Вырубова была оболгана светской отечественной и зарубежной чернью, можно судить хотя бы по мемуарам другой подруги Государыни – Ю.А. Ден, опубликованным в 1922 г. в Лондоне на английском языке: «Говорить об Анне Вырубовой мне чрезвычайно трудно, поскольку в обществе в отношении ее сложилось определенное и весьма предубежденное мнение. В Англии ее считают коварной, как Борджиа, героиней фильмов, чувственной истеричкой, любовницей Распутина и злым гением Императрицы Александры Феодоровны. […] Если я отмету все эти обвинения в ее адрес, то меня обвинят в слепоте и необъективности и сочтут недостойной всяческого доверия. И всё же, каковы бы ни были последствия, я расскажу об Анне Вырубовой, какой я знала ее со дня нашего знакомства в 1907 году […] Внешне Вырубова совершенно не похожа на ту Анну Вырубову, какой ее изображают в фильмах и в книгах. Более того, она совсем не такая, какой мы ее видим и в более серьезных описаниях. […] Она обожала Императорскую Семью, была предана Ей так, как были преданы Стюартам их сторонники, однако – я сделаю заявление, которое, возможно, будет воспринято читателями с усмешкой, – она не оказывала на Нее никакого политического влияния. Ей было не под силу сделать это. […] Проведя утро во Дворце, обедала она обычно у себя дома. Дети любили Анну, как любили все, кто ее знал» (Ю. Ден «Подлинная Царица». С. 42-45).
Близкий Царской Семье игумен Серафим (Кузнецов) писал об этом безкровном мученичестве А.А. Вырубовой: «Это та женщина, на которую лживая пресса вылила столько грязи, как ни на одну женщину в мiре» (Игумен Серафим (Кузнецов) «Православный Царь-Мученик». С. 178).



А.А. Вырубова.

Мучения Анны Александровны в заключении в годы революции с ежеминутной угрозой безсудной расправы не прошли для нее даром.
Пять раз ее арестовывали…
«…Я не жалуюсь, а только всей душой благодарю Бога, что нашелся единственный порядочный русский человек, – писала она, имея в виду следователя ЧСК В.М. Руднева, – который имел смелость сказать правду, – все же другие, Члены Императорской Фамилии и высшего общества, которые знали меня с детства, танцевали со мной на придворных балах, знали долгую, честную и безпорочную службу моего дорогого отца, – все безпощадно меня оклеветали, выставляя меня какой-то проходимкой, которая сумела пролезть к Государыне и Ее опутать».
М.П. Акутина-Шувалова, общавшаяся с Анной Александровной, начиная с середины 1920-х гг., отмечала эту ее природную христианскую доброту: «Несмотря на всё пережитое, в ней совсем не было ненависти, озлобленности» (А. Присяжный, А. Суриков «Анна Вырубова, фрейлина Императрицы» // Материалы интернета).
На вопрос Центральной уголовной полиции Финляндии, как она «объясняет приход большевиков к власти», А.А. Вырубова отвечала: «На практике великосветские князья и другие представители высшего общества вели легкомысленный образ жизни, не обращали внимания на народ, который находился на низком уровне жизни, не обращали внимания на его культуру и образование. Большевизм зародился по их вине. […] Гибель России произошла не с помощью посторонней силы. Надо и признать тот факт, что сами русские, те, что из привилегированных классов, виноваты в ее гибели».

http://www.tsaarinikolai.com/demotxt/Zhizn_na_finskoi_zemle_LH_so_sylkami-Okontshatelnyi_variant_KORJAUS_06-04-2015_1_sait-1d.html#huomio
Это полностью соответствовало мнению Государыни, высказанному в первых числах марта 1917 г.: «“Ты знаешь, Аня, с отречением Государя всё кончено для России, но мы не должны винить ни Русский Народ, ни солдат: они не виноваты”. Слишком хорошо знала Государыня, кто стоял за этим злодеянием» («Верная Богу, Царю и Отечеству. Анна Александровна (Вырубова) – монахиня Мария». С. 138.)
«Как долго продлиться власть большевиков?» – последовал новый вопрос финского полицейского офицера. – «Чтобы возродить былую Русь, надо научиться терпению к другим и покаянию, только тогда начнет проявляться национальная гордость. А пока мы обвиняем друг друга, улучшения не будет, и Божия Благодать не прольет свет на ту пустыню, которая некогда была Государством Российским» («Дорогой наш Отец». С. 18).
Так она и жила все эти годы изгнания! – На семи ветрах. Но Богом хранима!



А.А. Танеева (Вырубова) в Финляндии. 1940 г. Общество памяти Святых Царственных Мучеников и Анны Танеевой в Финляндии.

И, наконец, свидетельство самого Григория Ефимовича, которое донесла до потомков другая духовная его дочь, М.Е. Головина. В последний день своей земной жизни он предрек А.А. Вырубовой: «Ты, Аннушка – вижу тебя в монастыре... помолись за нас, будешь “блаженная Анна”, молитвы твои до Бога доходны будут. После твоей смерти люди придут к тебе на могилку просить помощи, и Бог услышит тех, кто просит Его во имя твое. Ты пострадаешь за Тех, Кого любишь, но страдания твои откроют тебе врата райские, и ты увидишь Тех, Кого ты любила и оплакала на земле. Хочу, чтобы все, кто за мной пошел и кого я люблю, дошли до Царствия Божия и не остановились на полдороге» («Дорогой наш Отец». С. 277).
Так всё и случилось: и монашеский постриг она приняла, и на могилке ее на русском православном кладбище в Хельсинки всегда живые цветы, горят свечи, идет молитва, и икона «блаженной Анны» написана в России ее почитателями.
Председатель Общества памяти Святых Царственных Мучеников, а также фрейлины Государыни Анны Танеевой-Вырубовой в Финляндии Людмила Хухтиниеми вспоминает, как в летний Сергиев день 2002 г. она получила благословение в стенах Свято-Троицкой Сергиевой Лавры. Исповедовавший ее иеромонах в конце исповеди напутствовал ее: «У вас в Финляндии похоронена Анна Вырубова, святой жизни человек. Обращайтесь к ней со всякой нуждой, за помощью».



Продолжение следует.

АННА ВЫРУБОВА И ЦАРСКАЯ СЕМЬЯ (5)




Размолвка (начало)


Железнодорожной катастрофе 2 января 1915 г. предшествовала размолвка, которой ныне без всяких на то серьезных оснований придают скабрезный характер.
Особые отношения Императрицы к А.А. Вырубовой, как мы уже писали, с самого начала вызвали к ней неприязнь придворных.
«Когда Государыня пожелала приблизить к Себе А.А. Танееву, – писал хорошо знавший последнюю Дворцовый комендант В.Н. Воейков, – пошли безконечные толки, подкладкою которых, конечно, была зависть» (В.Н. Воейков «С Царем и без Царя». С. 59).
Совершенно исключительное положение Анны Александровны вызывало у многих не только сильную зависть, но и дикую ненависть. Судя по записям в дневнике генеральши А.В. Богданович, многих участников светских салонов еще в 1910 г. сильно безпокоило, что «Вырубова всегда и во всякое время вхожа» во Дворец (А.В. Богданович «Три Самодержца. Дневники генеральши Богданович». М. 2008. С. 383).
Великая Княгиня Ксения Александровна, со слов своей сестры, Великой Княгини Ольги Алесандровны, передавала реакцию А.А. Вырубовой на распространяемые в обществе весной 1912 г. вздорные, порочащие ее, слухи: «В ужасе от всех историй и обвинений – говорила про баню, хохоча, и про то, что говорят, что она с ним живет! Что всё падает на ее шею!» (А. Мейлунас, С. Мироненко «Николай и Александра. Любовь и жизнь». М. 1998. С. 346.
Государыня всё это, безусловно, понимала. По словам П. Жильяра, «Государь и Государыня привыкли видеть, как те, кому Они оказывали особое внимание, становились средоточием интриг, и как под них подкапывались. Они знали, что достаточно выразить кому-нибудь благосклонность, чтобы на него обрушились нападки завистников» («Император Николай II и Его Семья. По личным воспоминаниям П. Жильяра». Вена. 1921. С. 39).
«В течение первых двух лет моих дружеских отношений с Императрицей, – вспоминала А.А. Вырубова, – Она пыталась так же тайно, как контрабанду, проводить меня в Свой кабинет через комнату для прислуги, чтобы я не встретилась с фрейлинами. Императрица опасалась возбудить в них чувство ревности. Мы проводили время за рукодельем или чтением…» («“Дорогой наш отец”. Г.Е. Распутин-Новый глазами его дочери и духовных чад». Автор-составитель С.В. Фомин. М. 2012. С. 229).
«С самого начала, – отмечала баронесса С.К. Буксгевден, – Аня жаловалась на то, что при Дворе к ней относятся не слишком дружелюбно […] Эти жалобы были вполне оправданы, поскольку у Анны практически не было друзей при Дворе (за исключением семьи графа Фредерикса – министра Двора), что делало ее положение весьма затруднительным» (С.К. Буксгевден «Венценосная Мученица». М. 2006. С. 272-273).



Фрейлины Императрицы Александры Федоровны баронесса Софья Карловна Буксгевден (справа) и графиня Евгения Владимiровна Воейкова.

«…Анна, – писала Ю.А. Ден, – не могла найти общего языка с враждебным окружением […] Анна рассказывала мне, что многие фрейлины недолюбливали Императрицу только потому, что Ее Величество дружит с ней» (Ю. Ден «Подлинная Царица». С. 44). «Сплетни и выдумки на меня, – вспоминала А.А. Вырубова уже будучи в эмиграции, – менялись как платья, по сезону, и я, просыпаясь утром, не знала, что мне принесет день, в смысле душевных переживаний и оскорблений» («Дорогой наш Отец». С. 212).
«Придворные интриги против А.А. Танеевой, – замечал генерал В.Н. Воейков, – не достигали в начале цели, так как по свойству Своего характера Императрица всегда поддерживала тех, кто терпел от завистников из-за благорасположения к ним Царской Четы» (В.Н. Воейков «С Царем и без Царя». С. 59).
Подобное было, кстати, и с Григорием Ефимовичем. «Все, что рассказывали о Распутине, – показывала в 1917 г. на следствии Анна Александровна, – Государь и Государыня никогда до самой его смерти не верили, хотя читали все газеты, и много лиц говорили Им против него, всё Они приписывали зависти» («Дорогой наш Отец». С. 177). «Их Величества, – писала она после в мемуарах, – категорически отказывались верить всем скандальным наветам на Распутина. Они считали, что “он страдает за правду”, как страдали святые, и что только зависть и злоба толкали людей на лжесвидетельство против него» (Там же. С. 228).
«Беда в том, – писала дочь Лейб-медика Е.С. Боткина, – что о Распутине говорили и говорили слишком много, и этими разговорами его создали. Таково было мнение моего отца и многих людей, близко знавших Царскую Семью. Мой отец говорил: “Если бы не было Распутина, то противники Царской Семьи и подготовители революции создали бы его своими разговорами из Вырубовой, не будь Вырубовой, из меня, из кого хочешь”. И действительно, не будь людей, распространявших о его власти совершенно невероятные слухи, не было бы тех, кто к нему обращался… […] Меня удивляет, как люди развитые и образованные, более или менее знавшие Семью, могли верить и распространять всю преступную болтовню, исходившую от “творцов революции”, избравших Распутина своим орудием» (Т. Мельник (рожденная Боткина). «Воспоминания о Царской Семье и Ее жизни до и после революции». М. 1993. С. 20-22).
Замечено верно. Только вот вопрос: почему и из этой семьи Боткиных, в которой всё так замечательно понимали, исходила точно такая же клевета, как и из аристократических салонов, с думской трибуны или со столбцов газет?

http://www.nashaepoha.ru/?page=obj47150&lang=1&id=6026


Лейб-медик Е.С. Боткин (слева в первом ряду) среди офицеров Императорской яхты «Штандарт».

Поговорим, однако, об Анне Александровне
Еще в 1910 г., вспоминал один из офицеров Императорского «Штандарта», «на яхте начали, и среди Свиты, и среди офицеров, совершенно свободно говорить о Распутине и его влиянии на Царскую Семью, причем главным проводником этого влияния ясно вырисовывалась Вырубова. Я тогда служил рядовым офицером яхты, но уже и мне приходилось слышать вещи, которые не следовало “выносить из избы”» (Н.В. Саблин Н.В. «Десять лет на Императорской яхте “Штандарт”». СПб. 2008. С. 216).
«Отношения с А.А. Вырубовой, прежней всеобщей любимицей, – писал о событиях, относящихся к лету 1912 г., тот же офицер, – над которой все раньше, конечно с любовью и дружески, трунили, – сделались какими-то сухими, даже можно сказать, что о ней многие лица боялись говорить, потому что не знали, является ли собеседник единомышленником или противником. Это было печально и нехорошо» (Там же. С. 273).
В этих случаях внимательные «наблюдатели», скорее всего, выдавали желательное за действительное, предвосхищая реально надвигавшиеся события. Тот же мемуарист приводит, далее, мнение Флаг-капитана ЕИВ адмирала К.Д. Нилова, как известно, резко настроенного против Царского Друга, а заодно и А.А. Вырубовой, о том, что происходило летом следующего 1913 года:
«…Встретилась А.А. Вырубова, поехавшая со Свитой в поезде, но, как говорил мне потом Флаг-капитан, Государыня как будто бы не особенно обрадовалась, увидев Свою приближенную. По этому поводу Нилов прибавил, что всякому овощу свое время и место, и что всякой дружбе приходит конец, как всякой веревочке. Адмирал никогда не забывал острых словечек» (Там же. С. 301).



Император Николай II с флаг-капитаном ЕИВ адмиралом К.Д. Ниловым.

Чтобы подтолкнуть желательный им процесс, многоопытные интриганы решили подойти с наиболее чувствительной для Государыни, стороны. Как известно, у Императрицы всегда на первом месте была Семья и Супруг, любовь к Которому Она пронесла через всю Свою жизнь. Нужно ли говорить, что это чувство было взаимным. Используя это всем известное обстоятельство, недоброжелатели попытались внушить Государыне мысль о том, что Ее лучшая подруга, к которой Она относилась как к родной дочери, покушается на самое для Нее Святое.
Уже пережив переворот 1917 г. и всё с ним связанное Анна Александрова смогла оценить это посланное перед войной испытание более спокойно и даже несколько отстраненно: «Всем известно, что между близкими друзьями скорее, чем между посторонними, случайные недоразумения способны вызвать временное охлаждение прежних отношений, горячие вспышки и взаимные упреки. Там, где эти дружественные отношения глубоко искренни и покоятся на твердом основании, подобные недоразумения и размолвки служат лишь пробным камнем дружбы и обычно ведут к дальнейшему упрочению и углублению дружественных связей и взаимному пониманию» («Верная Богу, Царю и Отечеству". С. 71).



А.А. Вырубова на летнем отдыхе.

«…Царской Чете в начале нравился внесенный ею необычный для Двора тон до тех пор, пока не начало меняться милостивое расположение Их Величеств к Анне Александровне, что для ее недоброжелателей, в глаза перед нею заискивавших, дало повод внушить Императрице недоверие к молодой женщине» (В.Н. Воейков «С Царем и без Царя». С. 60). Это слово внушить из приведенного нами отрывка из мемуаров генерала В.Н. Воейкова, следует признать, весьма точное.
В опубликованных в 1922 г. своих воспоминаниях А.А. Вырубова рассказывала об этом болезненном для нее эпизоде скороговоркой, не входя в подробности, что, как мы увидим, несколько искажало истинную картину произошедшего: «Мирно и спокойно для всех начался 1914 год […] Но лично у меня было много тяжелых переживаний; Государыня без всякого основания начала меня сильно ревновать к Государю, слава Богу, это продолжалось всего несколько месяцев и безследно исчезло. […] Считая Себя оскорбленною в Своих самых дорогих чувствах, Императрица, видимо, не могла удержаться от того, чтобы не излить Свою горечь в письмах близким, рисуя в этих письмах мою личность далеко не в привлекательных красках» («Верная Богу, Царю и Отечеству». С. 71).
Известную роль сыграл при этом флигель-адътант Государя, капитан II ранга Н.П. Саблин.
«О Саблине, – писала А.А. Вырубова в исключенных ею отрывках из своих опубликованных мемуаров, – можно писать тома. Но скажу вкратце, что его увлеченье Государыней Ее очень трогало, т.к. Она утверждала, что если кто Ее любит, то только как Царицу, а не человека, что Она всюду вносит холод, – помню первые письма Она в шутку мне подписывала: “The Iceberg”.
Склонную к мечтательности, Ее трогало, когда Саблин простаивал в Царском Селе зимой по колено в снегу, чтобы увидеть как Она проедет мимо в экипаже, или ходил в Крыму по 20 вёрст по горным дорогам, надеясь Ее встретить, в дни, когда почему-либо не бывало приглашения на tennis. В 1914 г. Саблину, вероятно, надоела его игра, он стал ухаживать за какой-то дамой и под разными предлогами отклонял приглашения в Ливадию.
Узнав от товарищей настоящую причину, я имела неосторожность сказать Ее Величеству, чего он [Саблин] мне конечно не простил, и стал всячески сплетничать, а что говорил Саблин было свято, – и вот тут я пережила страданья хуже тюрьмы!
Можно себе представить радость придворных. Кн. Орлов вызвал телеграммой свою жену, в надежде, что она займет мое место. Никто из них не понимал, уйди я, всё равно, на моё место никто не станет» («Дорогой наш Отец». С. 214-215).



Императрица с Детьми и Н.П. Саблиным (справа).

Тут самое время рассказать и о самой супруге этого интригана – княгине Ольге Константиновне Орловой (1872–1923), с именем которой читатели еще не раз встретятся на страницах этой книги.
Родилась она в Петербурге 12 ноября 1874 г. В жилах ее текла кровь Рюриковичей. Княгиня Орлова была дочерью генерал-адъютанта князя К.Э. Белосельского-Белозерского (1843–1920) и Надежды Дмитриевны (1847–1920), урожденной Скобелевой, сестры знаменитого «Белого генерала».
В свое время многих потрясло скандальное известие: «Состоящий в Свите Государя более 25 лет ген.-лейт. князь Константин Эсперович Белосельский-Белозерский перешел, по словам “Биржевых Ведомостей”, из православия в католичество» (Переход в католичество // Раннее утро. М. 1908. 8 августа).
29 апреля 1894 г., в 19 лет Ольга Константиновна обвенчалась с конногвардейским поручиком, князем В.Н. Орловым.
По отзывам современников, княгиня была гордой, несколько ограниченной женщиной; она не отличалась ни высокими духовными качествами, ни интеллектом, ни даже красотой (В. Гусев, Е. Петрова «Русский музей. От иконы до современности». 2-е изд. СПб. 2009. С. 261; Ю.А. Пелевин «Серов, Валентин Александрович. Портрет О.К. Орловой. 1911. ГРМ» // Российский общеобразовательный портал). Однако она «была, как говорится, “дамой приятной во всех отношениях”. Изящество и изысканный вкус, а также немалое состояние сделали ее заметной фигурой в Петербургском свете» (Н. Бялик «Шляпа княгини Орловой» // «Родина». М. 2000. № 7). То была, писал о ней знавший ее князь С.А. Щербатов, «первая модница Петербурга, тратившая на роскошные туалеты огромные средства и ими славившаяся» (С.А. Щербатов «Художник в ушедшей России». М. 2000. С. 271).
Петербургский салон Орловых в их доме на набережной Мойки, 90, отличался утонченным аристократизмом. Хорошо осведомленный современник отмечал, что «Ольга Орлова […] любила приемы у себя на Мойке. Особняк этот по внутренней обстановке походил на музей. У нее собирались дипломаты и дамы, щеголявшие в платьях от лучших портных Парижа» (А.А. Мосолов «При Дворе последнего Российского Императора». М. 1993. С. 74).
В этом-то салоне и изобразил ее В.А. Серов на знаменитом портрете, благодаря которому имя княгини, собственно, и осталось в истории.



Валентин Серов. Портрет княгини Ольги Орловой. 1911 г. Русский музей. Санкт-Петербург.

«Роскошная светская дама, нарядная красавица, законодательница мод написана в окружении своей пышной обстановки... Так она и трактована, эта женщина-орхидея, закутанная в меха и шелка, присевшая на кончик стула в ожидании, когда ей подадут лимузин, чтобы ехать на придворный бал», – так говорится об этом портрете в беллетризованной биографии художника (В.А. Смирнова-Ракитина «Валентин Серов». М. 1961).
В.А. Серов писал этот портрет по заказу самой княгини. Некоторые подробности в связи с этим содержатся в мемуарах князя Ф.Ф. Юсупова (убийцы Царского Друга), общавшегося с художником, писавшим и его портрет: «…Серов не торговал талантом и заказ принимал, только если ему нравилась модель. Он, например, не захотел писать портрет великосветской петербургской красавицы, потому что лицо ее счел неинтересным. Красавица все ж уговорила художника. Но, когда Серов приступил к работе, нахлобучил ей на голову широкополую шляпу до подбородка. Красавица возмутилась было, но Серов отвечал с дерзостью, что весь смысл картины – в шляпе» (Князь Феликс Юсупов «Мемуары в двух книгах». М. 1998. С. 69).
Художник работал над картиной на протяжении 1910-1911 гг. одновременно с портретом своей соплеменницы Иды Рубинштейн. То были итоговые работы В.А. Серова.
Современники свидетельствовали, что Валентин Александрович остался доволен своим творением, что случалось с ним не столь уж часто. А вот отношение современников к портрету княгини было весьма противоречивым. «Одни восхищались высоким стилем картины, талантом и мастерством Серова. Другие отмечали безкомпромиссность взгляда художника на заказчицу и подозревали его в сарказме» (Н. Бялик «Шляпа княгини Орловой»).
Известный художник и искусствовед И.Э. Грабарь считал, что картина эта является по существу «злой сатирой на вырождающуюся аристократию» (И.Э. Грабарь «В.А. Серов». М. 1965). Ныне это, по существу весьма верное, замечание подвергнуто – причем, совершенно бездоказательно – уничижительной критике, а сам академик обвинен при этом в лакействе: «по угодливому выражению И. Грабаря» («Царский Лейб-медик. Жизнь и подвиг Евгения Боткина». Сост. О.Т. Ковалевская. СПб. 2011. С. 519).
Сделано это в комментариях к изданию нового извода воспоминаний Т.Е. Мельник, дочери Лейб-медика Е.С. Боткина. Мы не имеем ничего против публикации подобного рода исторических источников, содержащих клеветнические выпады против Государыни, А.А. Вырубовой и Г.Е. Распутина, но в книге, содержащей комментарии и предисловие (т.е. при наличии всех инструментов, потребных для восстановления правды), ни словом не упомянуть о давно и основательно, с документами в руках, опровергнутой лжи и подтасовках, увидевшей свет к тому же в уважаемом православном петербургском издательстве «Царское Дело», директор которого Сергей Астахов, является директор «Народной комиссии по общественной реабилитации Г.Е. Распутина» – это, по меньшей мере, странно.
(Такой позицией издательства была удивлена, кстати, и составитель книги О.Т. Ковалевская, выразившая в разделе благодарности особую признательность директору «Царского Дела» за то, что тот, «несмотря на то, что не разделяет мнение автора по некоторым вопросам, в частности, касающимся личностей Г.Е. Распутина и А.А. Вырубовой, проявил широту, независимость взглядов». Мы же не благодарим. А что до «широты», то это как раз тот случай, о которым в свое время писал великий петербуржец Ф.М. Достоевский, полагая, что русский человек слишком уж иногда широк, не мешало бы его и обузить.)




Но имеет ли, однако, такое мнение о портрете княгини О.К. Орловой, подвергшееся критике составителем вышедшей в «Царском Деле» книги, право на существование? Оставляя за скобками само имя и профессиональный авторитет И.Э. Грабаря, по поводу самой сути сказанного им мы должны со всей ответственностью заявить: прав академик, а не его нынешние критики-любители, не разбирающиеся в том, о чем они взяли на себя смелость судить.
Современные искусствоведы пишут, что портрет был исполнен В.А.Серовым «с утонченной живописной техникой и наполнен психологическим анализом. Под кистью мастера О.К. Орлова одновременно и живой человек, и гротеск – она навязчиво демонстративна в роскошном интерьере своего особняка. Поза ее претенциозна: обнаженные плечи, на которых соболий палантин, руки, сжимающие жемчуга, выставленная лакированная туфля придают всему образу вычурное изящество. На вопрос, почему он изобразил княгиню в столь непропорционально большой шляпе, В.А. Серов отвечал: “Иначе не была бы княгиня Орлова”. […] …Художника упрекали, что нога графини плохо нарисована, но на самом деле у этой женщины тела будто бы вовсе нет, и не потому, что В.А. Серов его игнорирует, но его исключение – еще одна живописная характеристика модели. Взгляд портретиста на заказчицу безкомпромиссен, ей вынесен уничижительный вердикт» (Ю.А. Пелевин «Серов, Валентин Александрович. Портрет О.К. Орловой. 1911. ГРМ»).
«Портреты Серова, – писал поэт Валерий Брюсов, – всегда суд над современниками […] Собрание этих портретов сохранит будущим поколениям всю безотрадную правду о людях нашего времени».

https://ru.wikipedia.org/wiki/Портрет_княгини_Ольги_Орловой
Понятно, что этот портрет-разоблачение заказчице не понравился. После смерти художника в 1911 г. она подарила его Музею Императора Александра III (ныне Государственный Руссский музей) «с довольно “капризным” условием, что он никогда не будет выставляться в экспозиции музея рядом с портретом Иды Рубинштейн, кисти того же Валентина Серова… А она [княгиня Орлова] и была такой на самом деле – капризной и непредсказуемой. Хотя в основном о ней можно прочесть в довольно немногочисленных исторических источниках то, что Бог не наделил ее ни умом, ни особой яркой красотой. Но зато она была аристократкой, причем той самой породистой, которую не стыдно было принимать на придворных балах…»
https://www.liveinternet.ru/journalshowcomments.php?jpostid=189129102&journalid=4211284&go=prev&categ=1



Продолжение следует.

АННА ВЫРУБОВА И ЦАРСКАЯ СЕМЬЯ (6)




Размолвка (продолжение)


Но вернемся вновь к событиям весны 1914 г. в Крыму, описанных А.А. Вырубовой в ее мемуарах: «Писать всего не хочу, но помню, как один молоденький офицер, подойдя при всех на tennis к Государю, сказал дрожащим голосом, став в [1 сл. нрзб.]: “Ваше Императорское Величество, не верьте тому, что Саблин говорит Вам на Анну Александровну”. Их Величества очень рассердились невиданной выходке молодого офицера, дерзнувшего сказать так Царю» («Дорогой наш Отец». С. 215).
Важные подробности содержались и во втором изводе мемуаров А.А. Вырубовой, опубликованных уже после ее кончины: «Для меня это лето было далеко не веселым. После многих лет дружбы я тяжело переживала недоверие к себе Императрицы. Как-то я рассказала Ей об одном из офицеров “Штандарта” правду, что, я думала, было моей обязанностью. Царская Семья недоумевала и даже была обижена тем, что этот молодой человек уклонялся от ежедневного участия в игре в теннис или от прогулок в горы. Его друзья знали о его сердечном увлечении где-то на стороне. Чтобы отомстить мне, этот офицер стал сеять слухи о моих любовных отношениях с Государем. Эти слухи дошли и до Государыни. Задолго до того, как чувство ревности завладело Ею, я заметила Ее настороженное отношение ко мне. Вспоминая обстановку тех дней, я вполне могу понять Ее чувства. Императрица была прикована к постели или должна была сидеть в Своем соломенном кресле; Она почти не выходила. Кроме того, все Ее заботы были сосредоточены на Наследнике и состоянии Его здоровья. А Государь любил свежий воздух и далекие прогулки, как я уже говорила, и я часто сопровождала Его.
Один из офицеров “Штандарта”, играя с Государем в теннис, воспользовался случаем, чтобы сказать: “Не верьте тому, что говорят об Анне Александровне, она никогда ничего плохого не говорит о Ваших Величествах”. Конечно, эти слова возымели совершенно противоположное действие. В те дни ни один офицер не имел права так говорить с Царственными Особами, это почти умаление достоинства Их Величеств, и офицер должен был быть наказан. Ничего подобного не случилось. Государь побледнел, но не сказал ни слова, хотя и был весьма рассержен.
Этот молодой офицер был очень влюблен в Великую Княжну Татьяну, конечно, издали – Ей никогда не был бы разрешен брак вне Царской Семьи. Многие молодые люди были влюблены в Великую Княжну, всегда очень милую и сдержанную. Был влюблен в Нее и один из адъютантов, и между нами тогда даже возникло что-то вроде чувства ревности, так как этот адъютант мне очень нравился» («Дорогой наш Отец». С. 221-222). Эти подсказки из мемуаров А.А. Вырубовой позволяют нам с большой долей вероятности назвать имя этого офицера, частого партнера Государя по теннису, – старшего лейтенанта Гвардейского экипажа (впоследствии капитана 2-го ранга) Николая Николаевича Родионова (1886–1962), о котором у нас будет еще случай рассказать в одном из следующих наших по́стов.




Внешне инициатива последовавшей размолвки принадлежала Государыне. Разумеется, кроме Нее, этого никто бы и не смог сделать. Однако то, что время этого разрыва подозрительно предшествовало, с одной стороны, убийству Наследника Австро-Венгерского Престола в Сараеве, а, с другой, совпало с отъездом Г.Е. Распутина на родину и готовившимся там покушением на его жизнь, всё это наводит нас на мысль о неслучайности всего произошедшего в Крыму.
Обратим в связи с этим внимание также на особую роль, которую в нагнетании ситуации сыграли флигель-адъютанты Его Величества: начальник Военно-походной канцелярии ЕИВ генерал-лейтенант князь В.Н. Орлов и капитан II ранга Н.П. Саблин.
По словам Дворцового коменданта В.Н. Воейкова, его возмущало «высмеивание князем Орловым отношений Государыни к А.А. Вырубовой» (В.Н. Воейков «С Царем и без Царя». С. 67).



А.А. Вырубова (стоит в центре) с офицерами Лейб-Гвардии Гусарского полка. Сидят: генерал В.Н. Воейков (слева) и П.П. Гротен. Стоят слева направо: Н.Н. Най-Пум (1883 – 1947), спутник Сиамского Принца Чакрабона, крестник Императора Николая II (https://ar-am-at.livejournal.com/382.html), Н.А. Соллогуб, А.И. Воронцов-Дашков.

Князь В.Н. Орлов был ярым ненавистником не только А.А. Вырубовой, но и Г.Е. Распутина, а также известным распространителем злостных слухов о Государыне. «Состоя в переписке с видными политическими деятелями, – высказывался о князе его более осторожный во внешних проявлениях единомышленник генерал А.А. Мосолов, – он был хорошо осведомлен об окружающей его действительности и один из всей Свиты был политически зрелым человеком. К его несчастию, окружение Государыни было ему явно несимпатично, он не скрывал своего отношения к распутинскому штату, и Императрице об этом доносили» (А.А. Мосолов «При Дворе последнего Российского Императора». С. 111).
Поразительно солидарен с генералом был французский посол М. Палеолог. «Чтобы уравновесить зловредные происки этой шайки, – писал он, имея в виду усиление влияния Царского Друга, – я вижу около Государя только одно лицо – начальника военной Его Величества канцелярии, князя Владимiра Орлова, сына прежнего посла в Париже. Человек прямой, гордый, всей душой преданный Императору, он с первого же дня высказался против Распутина и не устает бороться с ним, что, конечно, вызывает враждебное к нему отношение со стороны Государыни и г-жи Вырубовой» (М. Палеолог «Дневник посла». М. 2003. С. 131).
Вопреки лживой информации генерала А.А. Мосолова о том, что «Государю пришлось [sic!] настоять на исполнении желания Императрицы – более не видеть князя в Своей близости» (А.А. Мосолов «При Дворе последнего Российского Императора». С. 111), в действительности всё обстояло иначе.
Вот как передавал искреннее недоумение Государя, высказанное Им в разговоре с флигель-адъютантом А.А. Дрентельном: «Я не могу Себе объяснить, – говорил Государь, – почему князь Орлов выказывал себя таким нетерпимым по отношению к Распутину; он не переставал говорить Мне о нем плохое и повторял, что его дружба для Меня гибельна. Совсем напротив…» (М. Палеолог Дневник посла. С. 377).
Через свое близкое знакомство со скандально известной воспитательницей Царских Детей С.И. Тютчевой и генералом-масоном В.Ф. Джунковским князь В.Н. Орлов был связан с московским кружком Великой Княгини Елизаветы Феодоровны.



Софья Ивановна Тютчева (слева) со своим московским окружением.

Судя по дошедшим до нас многочисленным дневниковым записям вдовствующей Императрицы, князь пользовался и Ее особым доверием и уважением; благосклонно относилась Мария Феодоровна и к его супруге. Известны доверительные контакты князя с еще одним антираспутинцем и ненавистником Государыни – протопресвитером Армии и Флота о. Георгием Шавельским, а также его близкие отношения с Великим Князем Николаем Николаевичем. Что касается Н.П. Саблина, то, несмотря на свою внешнюю преданность Государыне, он ненавидел Г.Е. Распутина, причем деятельно, не останавливаясь и перед злословием, направленном против А.А. Вырубовой, с которой внешне поддерживал дружеские отношения.
Близкие связи (особенно это было явно во время выездов Государя за пределы Царского Села) связывали князя В.Н. Орлова, с одной стороны, с генералом В.Ф. Джунковским, а с другой, с адмиралом К.Д. Ниловым и «всезнающим осведомителем ближайшей Свиты» – князем Н.Г. Тумановым
[1] (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. М. 1997. С. 423; Н.В. Саблин «Десять лет на Императорской яхте “Штандарт”». С. 322). Нужно ли говорить, что все эти люди были не только врагами Г.Е. Распутина и А.А. Вырубовой, но также и скрытыми недоброжелателями Императрицы.

[1.] Князь Николай Георгиевич Туманов / Туманишвили (22.7.1848 – после 1918) – окончил Николаевский кадетский корпус (1866), учился в Николаевском кавалерийском училище и Елисаветградском кавалерийском училище. В службу вступил в 1866 г. Участник Русско-турецкой войны 1877-1878 гг. Корнет (1878), поручик (1881). Переведен в Гвардию (1885). Штабс-ротмистр (1889). Армейский подполковник (1890). Начальник Л.-Гв. Команды крымских татар Собственного ЕИВ Конвой (1889-1894). Полковник (6.12.1894). Состоял в распоряжениии дежурного при ЕИВ генерала (1894), а затем Дворцового коменданта (1896-1905). Генерал-майор (1903). Генерал для особых поручений при Министерстве Императорского Двора (15.11.1905). Помощник начальника Дворцовой полиции. Генерал-лейтенант (6.12.1911). В 1918 г. мобилизовывался большевиками. По некоторым сведениям расстрелян 28 февраля 1938 г.


Императрица с дочерью, Великой Княжной Татьяной Николаевной во время прогулки.

Удалить от Государыни А.А. Вырубову, через которую шло общение Царской Семьи с Их Другом, – значило, с одной стороны, заставить Царя и Царицу вновь обратиться к услугам черногорок и их мужей (прежде всего, Великого Князя Николая Николаевича), а, с другой, – поставить эти контакты под жесткий контроль.
Свидетельством того, что люди, причастные к этому разрыву, прекрасно это понимали, являются вот эти слова Н.П. Саблина, записанные одним из его знакомых уже в эмиграции: «На мой вопрос, почему сейчас Распутин ближе к Вырубовой, чем Великому Князю Николаю Николаевичу и его окружению, Вырубова ответила, что это желание Императрицы: Ей легче и удобней сноситься с Распутиным через Вырубову, чем через Николая Николаевича или через Сандро Лейхтенбергского» (Р. Гуль «Я унёс Россию». Т. II. Нью-Йорк. 1984. С. 277-278).
Был и еще один нюанс, который удаление Анны Александровны от Государыни делал выгодным для сторонников Великого Князя. Именно через А.А. Вырубову, считал П. Жильяр, Императрица получала сведения о подготовляемом Великим Князем Николаем Николаевичем дворцовом перевороте («Император Николай II и Его Семья. По личным воспоминаниям П. Жильяра». С. 98-99).
Лишаясь А.А. Вырубовой, Государыня вообще теряла независимые (неконтролируемые заинтересованными лицами) контакты с внешним мiром, что, в случае последующего физического устранения Г.Е. Распутина, вело к Ее тотальной изоляции и лишало, таким образом, возможности оказывать действенную помощь Своему Августейшему Супругу.
«Госпожа Вырубова, – писала одна из фрейлин Государыни, – считала, что ее служба Императрице заключается в том, что она выступает в качестве связующего звена между Александрой Феодоровной и мiром за стенами Дворца» (С.К. Буксгевден «Венценосная Мученица». М. 2006. С. 274).
«Эти события в Крыму, – вспоминала А.А. Вырубова, – наполняли сердце горечью и болью. Даже три года страданий при большевиках не причинили мне столько горя – большевики были мучителями, но они были чужды мне, а здесь, в Крыму, я теряла доверие моей Государыни, Которой я верно служила всю жизнь. Злобность придворных усиливала мои тяжелые переживания. Часто, когда я выходила к дневному завтраку, присутствующие делали вид, что не замечают меня, и перешептывались друг с другом. Позднее я узнала, что князь Орлов телефонировал своей жене, которая всегда мечтала приблизиться к Государыне: “Приезжай немедленно, они поссорились”. В конце концов и фрейлины стали игнорировать меня окончательно.
Как раз в это время в Ялту приехала моя сестра. [Скорее всего, А.А. Пистолькорс, урожденная Танеева, приезжала в Ливадию вместе со своим отцом. В дневнике Государя имеется запись (10.5.1914): “После завтрака [принял] Танеева на полчаса”. – С.Ф.] Она ничего не знала о происходящем. Ее сейчас же призвала к Себе Государыня и рассказала, что Она слышала обо мне, нарекая на мое поведение. Тогда Государыня пожаловалась на меня и моей приятельнице, баронессе Фредерикс [Баронессе Эмме Владимiровне Фредерикс. – С.Ф.], дочери министра Двора. Даже Дети слышали что-то обо мне, и Их отношение ко мне тоже изменилось.



Александра Александровна Пистолькорс (1885–1968), урожденная Танеева с мужем Александром Эриковичем фон Пистолькорсом (1885–1944), камер-юнкером Высочайшего Двора и офицером Л.-Гв. Конного полка с дочерьми.
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/39274.html

Я пришла к заключению, что мое пребывание в Крыму нежелательно, и решила уехать. В день, назначенный к отъезду, Государыня начала сознавать, что что-то не в порядке и взяла меня в автомобиле в Свое имение, находившееся высоко в горах, над Ливадией. Мы, бывало, часто приезжали сюда раньше в жаркие летние дни, чтобы отдохнуть и полакомиться свежим молоком. Обе мы плакали, расставаясь и в глубине души понимали, что всё происшедшее – недоразумение. Отсюда Государыня поехала в Ливадию, а я направилась по крутой горной дороге в маленькое татарское местечко – Бахчисарай, где была железнодорожная станция» («Дорогой наш Отец». С. 222)..
Сказанное подтверждал в своих написанных уже в эмиграции мемуарах ходивший на «Штандарте» капитан II ранга Н.В. Саблин (не путать с Н.П. Саблиным!): «Их Величества по-прежнему приезжали обедать на яхту, всё, как и раньше, было так мило, так просто, так милостиво, но, надо сказать, многое всё же изменилось. У А.А. Вырубовой уменьшилось число друзей и просто хорошо расположенных к ней лиц, как среди Свиты, так и среди наших офицеров. Даже, можно сказать, что и среди [Великих] Княжон чувствовалось неоднозначное отношение к этой, самой близкой Им, особе» (Н.В. Саблин «Десять лет на Императорской яхте “Штандарт”». С. 316).



Г.Е. Распутин с А.А. Вырубовой (слева) и Т.А. Родзянко (?). Гурзуф. 1911 г. (?). Фото М.Е. Головиной (?).
Тамара Антоновна Родзянко (1881–1938), урожденная Новосильцева – дочь генерала и троюродная сестра М.Е. Головиной, духовной дочери Г.Е. Распутина:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/43242.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/219586.html

Была замужем за гвардейским офицером Павлом Павловичем Родзянко (1880–1965), сыном шталмейстера Высочайшего Двора и племянником председателя последней Государственной Думы:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/356574.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/356822.html


Отъезд Анны Александровны произошел настолько незаметно для окружающих, что для установления хронологии этой размолвки, нам пришлось предпринять специальные разыскания.
Как известно, в 1914 г. Царская Семья прибыла в Ялту 30 марта в Вербное Воскресенье. Приехавшая вместе со своими Августейшими Друзьями А.А. Вырубова жила в домике для свитских дам, оставшемся еще от старого Дворца и располагавшемся рядом с храмом Воздвижения Честнаго Креста Господня, в котором 21 октября 1894 г. Принцесса Гессенская Аликс была мvропомазана, став Великой Княгиней Александрой Феодоровной.
Пребывала Царская Семья в Крыму вплоть до 31 мая, когда на «Штандарте» отплыла в Констанцу для свидания с Румынской Королевской Семьей. С 14 по 23 мая в Ялте находился Г.Е. Распутин, трижды (15, 18 и 21 мая) встречавшийся с Царской Семьей.
Знал ли Григорий Ефимович о произошедших недоразумениях? Скорее всего, тогда нет, поскольку в Царских дневниках имя А.А. Вырубовой (до этого за всё время отдыха ни разу не встречавшееся) упоминается дважды в последующие дни.
(23 мая): «Отличным утром в 10 час. поехал с Дочерьми и почти всеми живущими в Ливадии – в Козмодемьянский монаст[ырь]. […] Зашли в церковь и присутствовали на кратком молебствии. Затем Дети и Аня, и Я выкупались в студеном источнике».
(25 мая): Троицын день совпал с днем рождения Императрицы. «В 9 ¼ началась обедня. В 10 ½ церковный парад и вечерня с тремя красивыми молитвами с коленопреклонением. Затем поздравления и большой завтрак. […] Обедали с Аней на балконе и покатались по Массандре».
Таким образом, отъезд А.А. Вырубовой мог произойти в период с 25 по 31 мая, когда Из Величества покинули Крыма.



Продолжение следует.

Любовь Шапорина: «ПРАВО НА БЕЗЧЕСТЬЕ» (9)


Любовь Васильевна Шапорина.


CARTHAGO DELENDA EST


1942 ГОД: январь – июнь


«Уже новый год. Что-то даст нам он, и вообще, доживем ли мы до весны? Смертность катастрофическая. Встретили мы его все-таки с вином. Вася после всех своих криков просил меня не обращать на это внимания, и я пришла к ним со своим вином (“выдали” перед этим) и кусочком хлеба. Тетка Марго принесла им тминного сыра, шумел самовар, и мы решили, не дожидаясь двенадцати, выпить чаю. Пили вино, чокались, пили за присутствующих и за отсутствующих и, главное, желали друг другу выжить, дожить до лучшего времени. Удастся ли это всем, неизвестно. Утешали себя предсказаниями Иоанна Кронштадтского о том, что 41-й год будет самым тяжелым, а дальше будет лучше.
Положение с продовольствием в городе, по-видимому, все ухудшается. Вчера были большие перебои с хлебом, везде громадные очереди».

4 января 1942 г.

«…В распределителях, т.е. магазинах, нет уже давно ничего. И у людей больше нет воли к жизни. Притулиться бы куда-нибудь и перестать существовать. И вот это состояние наступает катастрофически быстро в последней стадии голода. Мы так выголодались, что о ропоте, возмущении, поисках виновных в том, что не было запасов, что не направляют крупных сил на освобождение города или не сдают его, не может быть и речи. О немцах и не говорят. А они ежедневно нас обстреливают из дальнобойных. […]
По улицам бродят люди с ведрами, по воду. Ищут воды. В большинстве домов не идет вода, замерзли трубы. Дров нет. У нас, к счастью, часто бывает вода, и сейчас вот горит электричество.
Писем ни от кого нет.
Идет снег. Все умрем, и нас засыплет снегом. Во славу коммунизма».

6 января 1942 г.



«Электричество не горит ни у нас, ни в больнице, нигде. Тока нет, трамваев нет, дров. Заводы стоят. […] …Пыль не вьется по дороге, трещат сильные морозы до 30°, нас засыпает снегом, и мы мрем, мрем, говорят, чуть ли не по 10 000 в день. Страшно.
Вера, прислуга Кати Князевой, хоронила своего четырехлетнего племянника и рассказала: приезжают грузовики, один за другим, полные покойников. Голые, босые, с оскаленными зубами, открытыми глазами. Тошнехонько. Машинами роют траншеи, как на окопах, и туда сваливают всех этих мертвецов, не то что кладут, а именно валят без разбора и засыпают, это стоит 20 рублей. […]
Хлеб нам прибавляют за счет умирающих, смертников, как их называют».
12 января 1942 г.
«Вчера иду мимо Летнего сада. Деревья в инее пушистом и прекрасном. Навстречу человек лет под 40, худой до отказа, интеллигентного вида. Хорошо одетый, в теплом пальто с воротником. Нос обострился, и, как у многих теперь, по тонкой горбинке носа кровоподтек лилового цвета. Глаза широко раскрыты, вываливаются. Он идет, еле передвигая ноги, руки сжаты на груди, и он твердит глухим дрожащим голосом: “Я замерзаю, я за-мер-за-ю”. […]
…Шла через Марсово поле. Был пятый час, темнело. Пушистый иней розовел. Люди бежали в разные стороны. Меня обогнал молодой краснощекий матрос. Повернулся ко мне лицом, махнул рукой по направлению могил и озорно и громко: “Площадь жертв революции! Так твою распротак. Дожили! Площадь покойников!” Его догнали спутники, и они быстро исчезли в морозном тумане.
Да. Город покойников. «Колыбель революции» расплачивается за свою опрометчивость».

17 января 1942 г.



«Начались пожары. Четверо суток горел дом на Пантелеймоновской, наискосок от разрушенного бомбой. Горят дома по всему городу, горит в Гостином дворе. В государственном плане не было заготовки дров. Трубы лопнули, воды нет, тушить нечем. Все топят буржуйки. Уборные не действуют. […]
Я голодна и слабею. […] Д-р Тройский просит наколоть ему сахар. Я колю щипцами, осколок летит на пол. Не поднимаю, знаю, что маленький. Сдав ему сахар, поднимаю крошечный осколок и с наслаждением съедаю.
На столе лежит ложка, которой раздавали больным кашу. По краю осталось немного каши. Я пальцем как бы нечаянно задеваю ложку, на пальце немного каши, потихоньку облизываю».

18 января 1942 г.



«Никто не моется. По улицам ходят абсолютно закопченные люди, как трубочисты. Замерзла, говорят, водокачка. Немцам не удалось ее разгромить, сами заморозили. Болят руки, суставы пальцев.
Морозы стоят трескучие, вчера было 36°, а сегодня немногим меньше».

25 января 1942 г.

«Вчера была безумно голодна. Попросила у Наташи две столовые ложки муки и сварила болтушку, прибавив для вкуса укропу.
В больнице холодно, в палатах 5-7 градусов. Дежурю теперь в бомбоубежище и двух верхних палатах. Вначале больным делали массу вливаний глюкозы, инъекций камфоры, сейчас все отменили за отсутствием возможности стерилизовать, заменили валерьянкой с ландышем. […]
Город замерзает. Кто виноват? Кроме блокады, конечно, система: отсутствие частной собственности, частной инициативы».

26 января 1942 г.

«Домой решила идти по Фонтанке мимо Инженерного замка – бульвар, который когда-то назывался Золотым бережком и был излюбленным местом юных педерастов.
Миновала цирк, вижу на снегу, в пол-оборота к решетке, лежит человеческая фигура, по-видимому, невысокая женщина, вся обернутая в простыню и перевязанная веревкой, как свивальником. Руки сложены под простыней на груди. Она производила впечатление завернутой статуи, настолько неестественно вытянутой она лежала, не прикасаясь коленями к снегу; по-видимому, завернули ее в ту же простыню, в которой она умерла, ниже крестца было темное пятно, может быть кровоподтек».

27 января 1942 г.

«Выйдя на Дворцовую площадь с Миллионной, я остановилась. Шел снег. Покрытая снегом черная шестерня на штабе неслась вверх. Колонна, штаб, Адмиралтейство, Зимний дворец казались грандиозными и вместе с тем призрачными, сказочными. А внизу по сугробам сновали маленькие, согнутые, сгорбленные, в платках и валенках темные фигурки с саночками, гробами, мертвецами, домашним скарбом, такие чуждые этой призрачной, царственной декорации. […]
Чернь захватила город, захватила власть, захватила страну. Город отомстил за себя. Чернь, лишенная каких бы то ни было гуманитарных понятий, какой-либо преемственной культуры и уважения к человеку, возглавила страну и управляла ею посредством террора 24 года.
Сейчас, когда все инстинкты обнажились, город замерз, окаменел, с презреньем стал призраком, чернь осталась без воды, огня, света, хлеба, со своими мертвецами.
И смерть повсюду».

29 января 1942 г.

«Опять шла мимо Марсова поля, от слабости полная атрофия наблюдательности.
Пройдя аллею, остановилась. По улице выезжала тройка: три бабы, средняя в ярко-васильковом платке с цветами, везли сани, нагруженные трупами. Средняя очень весело, лихо кричала, сверкая зубами: “Жить стало лучше, товарищи, жить стало веселей, вози знай!” Знаменитые сталинские слова».

31 января 1942 г.

«Стояла утром в очереди за сахаром, к сожалению, безрезультатно, песку не хватило. Разговорились с соседкой по очереди. “Умирают теперь люди очень просто. Муж пошел с утра за карточками на завод и не вернулся”.
Отрезают мягкие части тела и едят их, будто бы видели. Легенды это или быль? Сосед Елены Ивановны накануне смерти умолял жену поискать на улице покойника и принести ему мяса. Это, конечно, психоз».

4 февраля 1942 г.

«Очередь вилась змеей взад и вперед по темному магазину (окна затемнены, у продавцов горят коптилки). Вдруг странный звон в ушах, очень скверно и боль в затылке, голоса: шляпу, шляпу-то подберите. Открываю глаза – лежу на спине под ногами толпы, соседки соболезнуют. Рука в муфте судорожно сжимает сумочку с карточками. Меня поднимают, ведут к окну, и опять я прихожу в себя на полу лежащей пластом на спине. Что это – смерть? Мне помогают сесть, и опять я лежу. Или это страшный сон с повторностью положений? И в голове все время фраза: “Тяжелее груз и тоньше нить”, “нить”, и слово “нить” мне представляется узким, острым и длинным мечом, прорезающим мозг. Мозг болит. Темно-черные силуэты толпы, и я на спине под ногами. Неужели это конец? Сердобольные люди подняли меня, усадили на столик, и я ухватилась за прилавок, почувствовала тошноту и сильнейшую головную боль. Тут я догадалась, что угорела. Я выбралась во двор, натерла лоб и виски снегом, поела снежку, отдышалась и вернулась в очередь. […]
…Услыхала чудовищную историю. В квартире 98 нашего дома жила некая Карамышева с дочкой Валей 12 лет и сыном-подростком ремесленником. Соседка рассказывает: “Я лежала больная, сестра была выходная, и я уговорила ее со мной побыть. Вдруг слышу, у Карамышевых страшный крик. Ну, говорю, Вальку стегают. Нет, кричат: спасите, спасите. Сестра бросилась к двери Карамышевых, стучит, ей не отворяют, а крик ‘спасите’ всё пуще. Тут и другие соседи выбежали, все стучат в дверь, требуют открыть. Дверь отворилась, из нее выбежала девочка вся в крови, за ней Карамышева, руки тоже в крови, а Валька на гитаре играет и поет во все горло. Говорит: топор с печки на девочку упал”.
Управхоз рассказал сведения, выяснившиеся при допросе. Карамышева встретила у церкви девочку, которая просила милостыню. Она ее пригласила к себе, обещала покормить и дать десятку. Дома они распределили роли. Валя пела, чтобы заглушить крики, сын зажимал девочке рот. Сначала Карамышева думала оглушить девочку поленом, затем ударила по голове топором. Но девочку спасла плотная пуховая шапочка. Хотели зарезать и съесть. Карамышеву и сына расстреляли. Дочку поместили в спецшколу. От нее узнали все подробности…»

10 февраля 1942 г.


Фото из архива Л.В. Шапориной: операция раненого в ленинградском госпитале, в котором она работала медсестрой во время блокады. 1942 г. В конце войны Шапорина была награждена медалью «За оборону Ленинграда».

«Дежурила ночь, беседовала с санитаркой Машей Цветковой, средних лет женщиной: “Церковь убрали, Бога нет. А Он, Батюшка, долго ждет, да больно бьет. Вот мы теперь за свои великие грехи и получаем. Блуд какой был! Больно нам, а Ей, Заступнице, разве не больно было, как Знаменье-то взрывали и рушили [церковь Входа Господня в Иерусалим], он и стал громить. А Сергию преподобному не больно было, как его церковь [на Новосивковской улице] рушили да каменный мешок на его место поставили [Дворец культуры им. Горького]?».
12 февраля 1942 г.

«Заходила Елена Ивановна. Лесотехническая академия тоже эвакуируется. Е.И. было предложено ехать, но она отказалась. Вернуться в Ленинград будет невозможно. Рассказала следующее: опять вводятся строгости, за опоздание снимают с работы.
2) Рабочий, проболевший два месяца, переводится на иждивенческую карточку.
3) Все справки, заменявшие больным бюллетени, с 3 марта аннулируются, будут действительны только новые, их будут выдавать очень строго.
4) На работу людей с отеками принимать не будут.
5) Эвакуировать дистрофиков не будут.
Все это жестоко до цинизма, но, очевидно, с людьми, дошедшими или доведенными до бараньего состояния, иначе обращаться и нельзя.
А карточки иждивенцев таковы, что на них можно три раза в декаду пообедать. Мария Евгеньевна имеет право использовать в декаду восемь талонов по 20 гр. крупяных и 125 мясных. За суп вырезают один талон, за кашу два. Вот тут и выкуси».

3 марта 1942 г.



«Сверху, по-видимому, решили сделать вид, что все благополучно, а ослабевшие дистрофики – контрреволюционеры. Была статья в “Ленинградской правде” “Холодная душа” – это умирающий дистрофик, апатичный ко всему, не реагирующий на митинговые речи, и есть “холодная душа”.
Быть может, на быдло, находящееся в “парадоксальной фазе” (по Павлову), такое освещение положения и произведет надлежащее впечатление. Но, увы, “холодная душа” скоро превратится в холодный труп, ей не до газет.
На улицах сейчас почти не видно везомых покойников. Говорят, мертвецов велено вывозить только ночью».

13 марта 1942 г.

«Светлое Христово Воскресенье! Славно мы его встретили и разговелись. В седьмом часу вечера 4-го начался налет. Громыхали и ревели зенитки. Раздавались разрывы. Отвела бабушку в ванную, там не так слышно и немного спокойнее. Нервы больше не могут выносить этого ужаса, безпомощного ожидания гибели. Податься некуда. Бомбоубежище не функционирует, его залило водой, все замерзло, наполнено льдом. С часу ночи начался второй налет. […]
Пошла к поздней обедне. Она не состоялась по усталости и болезни священника. Он только “освящал куличи”. Это было трогательно. Шли женщины с ломтиками черного хлеба и свечами, батюшка кропил их святой водой. Я приложилась к Спасителю, отошла в сторону и расплакалась. Я почувствовала такую безмерную измученность, слабость, обиду ото всего, хотелось плакать, выплакать перед Ним свое одиночество, невыносимость нашей жизни. Слезы меня немного успокоили и лик Спасителя. Господи, Господи, помоги мне, помоги всем нам, несчастным людишкам. […] Самое ужасное – думать, что свезут тело в общий морг, без отпевания, без креста. Господи Боже мой, дай мне умереть по-человечески».

5 апреля 1942 г.

«По-видимому, со снабжением не удалось никак справиться. Продуктов было привезено к Ладожскому озеру видимо-невидимо. Не нашли ничего лучшего, как складывать их на льду. В лед попала бомба, очень многое затонуло. Катя Пашникова видела человека, привезшего оттуда мешок гороха, выловленного из воды, там работают теперь водолазы. К Ладоге ходили безконечные эшелоны с эвакуированными, там их перевозили; неужели нельзя было перевезти продукты и раздать населению, которое уж само бы знало, как все это употребить. Но у нас принцип: не допускать никакой частной инициативы, все делать по распоряжению начальства. А начальство бездарно, не заинтересовано в населении, в том, чтобы его поддержать. […]
Ленинград сейчас ужасен. Лужи, грязь, нестаявший лед, снег, скользко, грузовики едут по глубоким лужам, заливая все и всех. Толпы народу чистят улицы, чистят еле-еле, сил-то нет. Трудовая повинность была назначена с 27 марта по 8 апреля – продолжена до 15 апреля. Наша несчастная Вера со своей иждивенческой карточкой и 300 гр. хлеба в день должна работать по 6 часов ежедневно».

10 апреля 1942 г.

«14-го за один день должна была быть проведена подписка на новый военный заем. Делается это так. Несколько человек, в том числе и меня, позвали к нашему зам. директора Воронову. Он болеет и лежит в комнате за дворницкой. Он ведает “Спецчастью”, т.е. НКВД, жена его там официально служит. Он полуинтеллигент, у него острые черты лица, острые глаза. Со мной он крайне любезен всегда. Он сказал несколько слов о важности займа и добавил, что подписка должна быть на месячную зарплату без всяких послаблений, а кто хочет, может внести наличными за месяц или 50 %. Мне поручили медсестер. Двое заартачились, их вызвали к Воронову – и они подписались, конечно. Я написала несколько слов в стенгазету, и написала искренно, ни разу не произнеся слово “советский”. Я написала, что враг должен быть и будет сломлен, тому порукой патриотизм всего народа и героизм Красной армии. Разве это не правда? Я глубоко убеждена, что армия, победившая внешних врагов, победит и внутренних».
15 апреля 1942 г.



«Вчера вечером зашла к нам в палату Надежда Яковлевна Соколова […]Она из морской семьи Павлиновых […] Она рассказывала мне, что знавала одну ясновидящую, Давыдову, которая бывала у них. Умерла в 30-х годах глубокой старухой. С детства, глядя на воду, рассказывала целые истории, не сознавая еще своего дара. В 30-х годах она говорила Н.Я.: “Вот ты скажешь, что старуха совсем завралась, но я тебе говорю, что я вижу много мертвецов на улицах Петербурга, так много, что вы уж их не замечаете. А потом горшок перевернется, всех накроет, и на другое утро проснетесь, и все будет другое. Перед этим умрут три человека. А ты еще встретишь своего бывшего жениха и выйдешь за него замуж” (он эмигрант)».
19 апреля 1942 г.

«1 мая прошло под знаком сплошного ура и веселья по радио. Началось с прочтения приказа Сталина, который перечитывали раз пять в течение дня. А затем ансамбли песен и плясок пели патриотические и якобы народные песни и частушки с уханьем и свистом style russe. По институту даже распространился слух под это уханье, что блокада прорвана!!»
2 мая 1942 г.

«В нашей палате лежит глазная больная Прокофьева. Работала на Звенигородской улице по уборке трупов. “Страшно небось?” – спрашиваю я. “Чего страшно, – говорит она, – они и на мертвых не похожи (она сильно окает), жидкие какие-то, не костенеют. Зимой – ну, замерзали, а теперь в них и костенеть-то нечему. Нагрузим полный грузовик – и на Волково. А там канавы машинами взрывают и всех один на одного”. Эх – без креста!»
6 мая 1942 г.

«Белая ночь, “пишу, читаю без лампады”, сижу в перевязочной, из сада свежий чудесный воздух, весенний. Встает Ларино перед глазами: 21 мая ландыши, дубки. И рядом весь безпросветный ужас нашей мышеловки. По-видимому, нам все-таки суждено здесь погибнуть. Дела на фронте плохи, об освобождении Ленинграда никаких разговоров. […]
Сейчас пришла ко мне санитарка Дуся Васильева поболтать, чтобы разогнать сон. Живет она на Таврической, недалеко от водокачки, дом наполовину разбомблен. Рассказала следующее: зимой они как-то переносили вещи, ходили вниз и вверх по лестнице. Женщина попросила их помочь ей подняться по лестнице – самой ей это было не под силу. Довели они ее до третьего этажа, где сами жили, им было некогда с ней дальше возиться, она побрела одна в четвертый. Не достучалась ли она, но только наутро они нашли ее замерзшей у своей двери. И весь божий день она лежала на площадке, и все через нее шагали. Дуся сжалилась, и они с племянницей отнесли ее в нижний этаж в пустую квартиру. Заявили в конторе дома. Через несколько дней, идя мимо, Дуся решила посмотреть, убрали ли женщину. Она лежала на прежнем месте, раздетая, с отрубленными по торс ногами.
Съели, может быть сварили студень».

4 июня 1942 г.

«Год войны, год блокады, год голода – и все-таки мы живы. Но в каком виде, в каком состоянии! Страшны те, которых видишь на улице, а которые умирают дома, в больницах? Елена Ивановна поступила в госпиталь на Васильевском острове, там главным образом дистрофики с дизентерией и без нее, с колитом и т.п. Она говорит, что у многих такие отеки, что тело превратилось уже в безформенную груду с вздутым животом. Они умирают в полном сознании и очень тяжело.
Нужна эта жертва многомиллионным населением политически или стратегически? Может быть – да, нужна. Но все же это единственный, первый случай в мiровой истории годовой блокады и подобной смертности. Конечно, совершенно неправильно, а для социалистического государства преступно, что одни слои населения питаются за счет других».

22 июня 1942 г.



«Наши управленцы не скупятся на приятные сюрпризы. Получила сейчас повестку явиться с паспортом в райсовет по эвакуации. Сейчас идет бешеная высылка людей, т. к. иначе нельзя же назвать насильственную эвакуацию.
При эвакуации человек теряет право на свою площадь и имущество. Для меня эвакуация равносильна смерти, и лучше уж покончить с собой здесь, чтобы не умирать от сыпняка в вагоне. Чудовищно. Целую жизнь собирала книжку за книжкой, если что и ценю, это умственный уют, свой угол. И вдруг все бросить и с 50 рублями в кармане ехать неведомо куда, куда глаза глядят. Может ли быть что-нибудь ужаснее, нелепее в своей жестокости, циничнее наших нравов, правительственного презрения к человеку, к обывателю. Слов не нахожу. Пойду завтра в Союз композиторов и скажу Валерьяну Михайловичу, чтобы делал что угодно, чтобы отменить эвакуацию, а то я в самом деле повешусь; к сожалению, отравиться нечем. […]
В мои годы быть выброшенной на улицу, превратиться в нищую, без угла! С собой можно взять только 30 кг, взять столько, сколько можешь сама поднять и нести. Следовательно, мне надо брать не более 10 килограмм».

23 июня 1942 г.


Л.В. Шапорина «Дневник». Т. 1. М. 2017.



Продолжение следует.

АННА ВЫРУБОВА И ЦАРСКАЯ СЕМЬЯ (7)




Размолвка (окончание)


С дальнейшими (после отъезда из Крыма в конце мая) перемещениями Анны Александровны тоже не всё вполне ясно. Упоминая об этом в последнем изводе своих мемуаров, с одной стороны, она пыталась затушевать ряд обстоятельств своей размолвки с Государыней, а, с другой, роль в уврачевании этой тяжелой душевной травмы Григория Ефимовича.
При этом, поскольку в этой редакции воспоминаний (по условиям издателей или, возможно, даже после соответствующей редактуры) присутствие Г.Е. Распутина было вообще сведено к минимуму, А.А. Вырубова вообще не упоминала свой заезд в Покровское. «Из Крыма, – утверждала она, – я поехала в Орел навестить моего брата, а дальше – в Верхотурский монастырь в Уральских горах. Мне нужны были спокойствие и отдых» («Дорогой наш Отец». С. 222-223).
Между тем, маршрут этой поездки вытекает из письма Анны Александровны, отправленного ею управляющему Пермской казенной палатой Н.А. Ордовскому-Танаевскому, сохранившегося в мемуарах этого будущего Тобольского губернатора: «Я и несколько близких к Ее Величеству дам и девиц едем через Пермь в село Покровское, потом в Верхотурье на поклонение Св. Чудотворцу Симеону Праведному, над ракой и мощами которого сооружена сень на личные средства Ее Величества. От Петербурга до Перми дан особый вагон 1-го класса. Надо, чтобы его пропустили от Перми по новой короткой дороге через Екатеринбург до Тюмени, а там, чтобы он ожидал нас. Затем, чтобы обратно пропустили по горнозаводской линии и по ветке до Верхотурья, с ожиданием там, чтобы в нем и прожить 2-3 дня говенья, а затем до Перми, и обратно в Царское Село» (Н.А. Ордовский-Танаевский «Воспоминания. Жизнеописание мое». Каракас-М.-СПб. 1994. С. 319).
Выехали: А.А. Вырубова с горничной, Л.В. Головина с дочерью М.Е. Головиной, мать покойного генерала А.А. Орлова, баронесса В.И. Икскюль фон Гильденбандт и трое мужчин, два из которых, по мнению одних, были генералами, а по представлениям других, «сыщиками крупного полета».



И.Е. Репин «Дама в красном платье» (портрет баронессы В.И. Икскуль фон Гильденбандт). 1889 г. Фрагмент.
Баронесса Варвара Ивановна Икскуль фон Гильденбандт (Гилленбанд) (1850–1928) – дочь генерала от артиллерии Ивана Сергеевича Лутковского и Марии Алексеевны Штерич, происходившей из знатного сербского рода. В первом браке за камергером, действительным статским советником Н.Д. Глинкой-Мавриным (1838–1884), бывшим генеральным консулом России во Франкфурте-на-Майне; во втором браке (с 1874) – за бароном К.П. Икскуль фон Гильденбандтом(1818–1894), в 1876-1891 гг. российского посла в Риме.
Активная феминистка, она основала в Петербурге Высшие женские (Бестужевские) курсы и Женский медицинский институт, участвовала в работе Российского общества Красного Креста и борьбе с голодом. Была членом масонской ложи. В ее петербургском салоне, сначала на набережной Екатерининского канала, а затем на Кирочной, наряду с сановниками, бывали Л.Н. Толстой, В.Г. Короленко, А.П. Чехов, В.С. Соловьев, Д.С. Мережковский, З.Н. Гиппиус, А.М. Горький. «Принимала она у себя, – вспоминал о баронессе В.И. Икскуль митрополит Евлогий (Георгиевский), – самых разнообразных лиц. У неё бывали и Великие Князья, и министры, и партийные социалисты, Распутин и толстовцы, декаденты и сотрудники “Русского богатства”…» Современные исследователи особо подчеркивают связи баронессы с революционным подпольем. При Дворе (вероятно не без влияния репинского портрета) ее называли «Красной баронессой».
В 1905 г. ее квартира использовалась для заседаний подпольной организации «Офицерский союз». Бывал у баронессы и Г.Е. Распутин. Изучение Распутина вблизи необходимо было «каменщикам» для того, чтобы принять решение: как с ним поступить. Гучков же, судя по его воспоминаниям, распоряжался в салоне баронессы Икскуль, как у себя дома Именно через посредство баронессы Икскуль познакомился с Распутиным и В.Д. Бонч-Бруевич, Известны также мемуары Варвары Ивановны о Г.Е. Распутине, написанные для т.н. коллекции Л.М. Клячко (1873–1934) и хранящейся в настоящее время в Российском Государственном архиве литературы и искусства.
После прихода к власти большевиков баронессу Икскуль, выселенную из своего дома, приютил в Доме искусств на Невском Горький, откуда в 1921-1922 гг. она уехала сначала в Финляндию, а затем в Париж, где она скончалась 20 февраля 1928 г. и была похоронена на кладбище Батиньоль.


Карандашный портрет баронессы (этюд), сделанный И.Е. Репиным в 1889 г. Хранится ныне в Оксфорде в музее Эшмолиан.

Есть дата прибытия А.А. Вырубовой со своими спутниками в Тюмень (8 июня), однако, если учесть ошибочность подкупающего своей обстоятельностью сделанного по горячим следам поездки графика дальнейших передвижений, то вероятность ошибки и с датой приезда в Тюмень, разумеется, также не исключена.
Тут кстати вспомнить, что один из давних знакомых Г.Е. Распутина, москвич Н.Г. Соловей, утверждал: «…Отправились в с. Покровское, где гостили у Распутина шесть дней. 14 июня все, оставив с. Покровское, выехали в Верхотурский монастырь (в Пермской губернии), на поклонение мощам св. Симеона Верхотурского. Из монастыря все затем направились в Петербург» («В гостях у Гр. Распутина. (Из беседы с другом Гр. Распутина, свидетелем покушения)» // «Раннее Утро». 1914. № 154. 5 июля. С. 2).
Всё бы ничего, да только известна точная неоспоримая дата прибытия Г.Е. Распутина в столицу: 15 июня.
С обстоятельствами приезда в Покровское также есть разночтения. В своих воспоминаниях А.А. Вырубова, в памяти которой, видимо, смешались разные ее поездки на родину Григория Ефимовича, пишет, что до Покровского «ехали 80 верст в тарантасе. Григорий Ефимович встретил нас и сам правил сильными лошадками, которые катили нас по пыльной дороге через необъятную ширь сибирских полей» («Дорогой наш Отец». С. 196).



М.Е. Головина с А.А. Пистолькорс, урожденной Танеевой.

Лишь после недавней публикации мемуаров М.Е. Головиной стало ясно, что до родины Г.Е. Распутина из Тюмени в тот раз плыли на пароходе. Мария Евгеньевна единственный раз была у Григория Ефимовича и это навсегда врезалось в ее память.
…Вот и Покровское. Распутину, пишет М.Е. Головина, «не сиделось на месте, так он торопился оказаться дома – вот он бежит по пароходу, и когда показывается село, чуть не плачет от радости, видя церковь и колокольню, причал и группу мужчин и женщин, протягивающих нам руки, чтобы помочь сойти, и тут же с жаром нас целующих!
– Слава Богу, – сказала жена Григория Ефимовича, – приехали, мои дорогие. Я так рада, так рада» (Там же. С. 258-259).
Не догадывавшаяся о душевном состоянии А.А. Вырубовой, М.Е. Головина оставила об этом ценное свидетельство: «Анна слишком устала, чтобы есть, и хотела сразу лечь, несмотря на уговоры Прасковьи Федоровны и ее дочерей, желавших позаботиться о ней» (Там же. С. 259).
Григорий Ефимович, наверняка к тому времени уже знавший о произошедшем, по словам той же М.Е. Головиной, старался ободрить свою духовную дочь.
«Вот подруга нашей дорогой Государыни, – говорил он, представляя Анну родственникам или старым друзьям. – Она Ей расскажет, как мы тут живем, в чем нам самая большая нужда и что нам потребно... Думаю устроить завтра рыбалку, она тоже пойдет, правда, Аннушка? Пойдешь с нами, расскажешь “Маме”, как всё было, Она сибирской рыбалки никогда не видала, доброй ухи не едала, там, на бережку, как мы завтра!» (Там же. С. 260).
И действительно, Анна Александровна на рыбалку пошла, зафиксировав всё на пластинках своего фотоаппарата. Недавно нам удалось собрать все известные на сегодняшний день снимки этой необычной фотосессии А.А. Вырубовой и опубликовать в сборнике воспоминаний «Дорогой наш Отец» (М. 2012).

См. ее здесь: https://sergey-v-fomin.livejournal.com/106851.html
«И на небесах нельзя быть счастливей, – сказал Григорий Ефимович, обращаясь к Анне Александровне после рыбалки, – повтори это “Маме”, и тебе самой пусть так будет, как Муне: смотри на нее, она сияет радостью счастья и простоты, которую ей Бог дал здесь ощутить, и она всех нас любит, как братьев и сестер» (Там же).


В первом ряду у костра сидят: супруга Г.Е. Распутина Параскева Федоровна и М.Е. Головина. Фото А.А. Вырубовой. Покровское. Июнь 1914 г.

В этой реконструированной нами серии снимков А.А. Вырубовой есть один, на котором запечатлены три односельчанина Г.Е. Распутина. После нашей публикации занимающийся исследованием истории Свято Николаевского Верхотурского монастыря архимандрит Тихон (Затекин), сопоставив эту фотографию с другой, запечатлевшей вскрытие мощей Святого Симеона в 1920 г., опознал на снимке Анны Александровны 1914 г. братьев Печеркиных – родственников Царского Друга.
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/108976.html
Один из них Дмитрий Иванович Печеркин, вместе с которым Григорий Ефимович начал свой путь странника, а потом, после того, как тот был пострижен на Афоне с именем Даниил в монахи, приезжал к нему на Святую Гору.
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/110621.html
Пребывание в Покровском оказалось недолгим. Вскоре Григорий Ефимович и его гости отправились в Верхотурье. По дороге к ним присоединился Н.А. Ордовский-Танаевский с А.И. Берггрюн.


Николай Александрович Ордовский-Танаевский.

В позднейших своих воспоминаниях А.А. Вырубова не только не упоминает о своем пребывании в Покровском, она сохраняет полное молчание и о своих спутниках по паломничеству, в том числе и о Григории Ефимовиче:
«Прелесть Урала описать трудно. Железнодорожное полотно проходит по чудесным местам, то здесь, то там видны из окон вагона кедровые рощи.
Приехав в монастырь, я пошла к игумену Ксенофонту, бывшему монаху Валаамского монастыря в Финляндии. Он определил для моего пребывания маленький домик, выстроенный для Царской Семьи в надежде, что когда-нибудь Они почтят монастырь Своим приездом. Дом, окруженный кедрами, находился на склоне холма. С балкона открывался прекрасный вид на монастырь и Уральские горы. Дом был очень комфортабельный и хорошо обставлен» (Там же. С. 223).
Память о той поездке запечатлена в еще одной фотосессии А.А. Вырубовой, которая была опубликована нами в упоминавшемся нами сборнике «Дорогой наш Отец».



У Крестовоздвиженского собора в Верхотурье.


Сень над ракой св. праведного Симеона Верхотурского в Крестовоздвиженском соборе.


А.А. Вырубова со спутницами на балконе «Дома для почетных гостей» или, как говорили в народе, «Дома Распутина», построенного в 1913 г. специально для ожидавшегося приезда Наследника Цесаревича в Верхотурье. В нем во время приездов в монастырь всегда останавливался Г.Е. Распутин.


Вид на Верхотурье с балкона гостевого дома.



Далее поехали в Октайский скит к старцу Макарию. «Я чувствовала себя крайне несчастной и просила старца молиться за меня. К дверям келлии я приблизилась одновременно с другими паломниками. Я помню, как я бежала впереди других, заливаясь слезами, как он положил руку на мою голову, посмотрел на меня и мягко сказал: “Ничего, ничего, всё пройдет, всё будет хорошо”. За время моего пребывания в монастыре я не раз приезжала к отшельнику. […] Помню, как старец Макарий стоял в лесу и крестным знамением благословлял меня, когда поезд дребезжал по узкой колее Уральской железной дороги, унося меня к непредвиденной судьбе» (Там же. С. 223-224).


Скит «Октай». Старец Макарий.


Отец Макарий выходит из своей келлии.


Старец в скитском лесу.


Отец Макарий спешит.


Скитской лес.


Монашеские келлии. Вдали виден храм иконы Божией Матери «Живоносный Источник».


Старец Макарий в окружении паломников.

О старце Макарии Анна Александровна никогда не забывала. В архиве сохранилась телеграмма, поданная уже после убийства ее духовного отца 19 января 1917 г., в день памяти преподобного Макария Великого: «Верхотурье. Скит, отцу Макарию. Приветствую днем Ангела. Просим святых молитв. Анна» («Верная Богу, Царю и Отечеству. Анна Александровна (Вырубова) – монахиня Мария». Автор-составитель Ю. Рассулин. СПб. 2005. С. 531).
«Из монастыря, – пишет А.А. Вырубова в мемуарах, – я направилась в Тобольск, где остановилась у губернатора. Позднее здесь содержалась под арестом Царская Семья» («Дорогой наш Отец». С. 223).
В альбоме А.А. Вырубовой вклеены и фотографии, сделанные ею на обратном пути из Верхотурья:
















О том, как началось примирение с Государыней, мемуары Анны Александровны содержат противоречивые сведения, причем иногда даже в пределах одного и того же извода, правда, позднейшего.
В первом отрывке читаем: «На одной из первых остановок поезда мне вручили телеграмму от Императрицы. Ее Величество желала моего возвращения в ближайшее время» (Там же). Речь идет о времени следования поезда в Тюмень.
Во втором имеется в виду уже время пребывания в Верхотурье (т.е. уже после Покровского): «Мне не довелось долго пробыть на Урале. Императрица узнала, как меня оклеветали, и в дружеском письме просила меня вернуться. Мои горести улеглись, и я поспешила домой» (Там же. С. 223-224).
Нетрудно заметить, что в первом случае речь идет о телеграмме, во втором – о письме. Но, главное: эти утверждения вступают в явное противоречие с описанными в тех же воспоминаниях переживаниями А.А. Вырубовой во время посещения ею старца Макария. О каких переживаниях могла идти речь, если бы Анна Александровна получила телеграмму от Царицы еще на пути в Покровское?
Участие в примирении Государыни с Вырубовой Григория Ефимовича несомненно. Единственный неясный пока для нас вопрос – когда. Такое деликатное дело требовало, безусловно, личной встречи. И не одной.
Выехав из Крыма после посещения румынской Констанцы и бессарабского Кишинева, Царская Семья прибыла в Царское Село поездом утром 5 июня.
Григорий Ефимович приехал в Петербург 15 июня, в самый день Сараевского убийства. На второй день, 17 июня, его принимали в Александровском Дворце. «Вечером у Нас посидел Григорий», – занес Царь в Свой дневник. О последствиях убийства сербом Наследника Австро-Венгерского Престола не могли не говорить. Но и о размолвке Григорий Ефимович вряд ли молчал в тот вечер. По словам Матрены Распутиной, ее отец «не раз защищал» Анну Александровну «перед Императрицей» (Там же. С. 76).
Результатом этого разговора, как нам кажется, является приглашение Государыней А.А. Вырубовой совершить совместное с Царской Семьей плавание на Императорской яхте «Штандарт».
«В начале 1914 года, – пишет А.А. Вырубова, – мы еще не предвидели войны. Как всегда, весну Царская Семья проводила в Крыму, а на лето Они вернулись в Петергоф, где я опять встретилась с Государыней. Мы, плача, обнялись, и прошлое было прощено и забыто. Первым знаком надвигающейся грозы был приезд Пуанкаре. Это был своего рода поворотный момент; невозможно стало не замечать собиравшихся на горизонте туч. Но я была еще убеждена, что гроза минует, и это убеждение укрепилось, когда Их Величества решили отправиться на Финляндский архипелаг. Мне сообщили об этом вечером накануне отъезда, и перспектива поездки радостно взволновала меня – в памяти так свежи были воспоминания о замечательных днях, проведенных в Финляндии в прошлые годы» (Там же. С. 224).
Отплытие состоялось 1 июля. «Накануне» – значит, 30 июня. А 29 июня Г.Е. Распутин, явно в расчете на взгляд Государыни, послал Анне Александровне в Новый Петергоф телеграмму: «Радуйтесь покою величайте тишину крепко обнимаю и приветствую всех, скажите, когда выезжаете» («Верная Богу, Царю и Отечеству». С. 545. Со ссылкой на: ГАРФ. Ф. 623. Оп. 1. Е.х. 41. Л. 4).Телеграмма эта была отправлена Григорием Ефимовичем за считанные минуты до покушения.



Г.Е. Распутин с А.А. Вырубовой. Покровское. Июнь 1914 г.

Страдая от последствий ранения, Г.Е. Распутин помнил не только дату отплытия яхты, но и хрупкость возобновляющихся отношений. 1 июля, находясь после операции еще в Покровском, он отправил, адресованную на «рейд Штандарта», телеграмму, в которой в следующих словах выражал свои упования: «Благословляю и умножаю вам благо отъезда. Я поправляюсь, чувствуйте» (Г.Е. Распутин-Новый «Духовное наследие. (Избранные статьи, беседы, мысли и изречения)». Б.м. 1994. С. 74).
«…Ваша радость мой покой», – телеграфировал Г.Е. Распутин 3 июля из Тюмени, куда его перевезли накануне в местную больницу (Там же).
Наслышанные о размолвке между Государыней и А.А. Вырубовой, офицеры «Штандарта» были удивлены появлением последней на борту Императорской яхты: «С нами в плавании была еще А.А. Вырубова, которая сильно изменилась в своем моральном облике; я даже скажу, что многие стали ее побаиваться и сторониться, в частности, мой адмирал [К.Д. Нилов] не мог уже о ней слышать, но, как джентльмен, перестал о ней говорить вообще, чтобы не говорить плохо. Всё это было крайне тяжело. Не стоит и вспоминать, что думала и как относилась Свита в это время к Вырубовой. А среди офицеров яхты, наверное, один только инженер-механик С.Р. Невяровский сохранил с ней неизменно слегка насмешливые, но добродушные и благожелательные отношения. […] Ему удавалось всё же держать линию прежней дружбы и приятельских отношений с бедной Анной Александровной, которая, в конце концов, оставалась хорошим человеком с добрым сердцем…» ( Саблин Н.В. «Десять лет на Императорской яхте “Штандарт”». С. 348-349).



Станислав Романович Невяровский (1879–1934) – капитан II ранга (1913). Происходил из католической семьи. Окончил механическое отделение Морского инженерного Императора Николая I училища со званием младшего инженера-механика (1901). В мае 1905 г. на борту крейсера «Светлана» принимал участие в Цусимском сражении; попал в плен. Служил на Императорской яхте «Штандарт» (1907-1914). В годы Великой войны находился в командировке в Англии. В Россию не вернулся. Жил во Франции. Скончался в Париже.

«Императрица, – вспоминала об этом последнем совместном плавании с Царской Семьей А.А. Вырубова, – говорила, что буря приближается, что будущее грозит опасностями и потому Они с Государем решили сейчас же выехать в Финляндию – отдохнуть и набраться сил для предстоящей борьбы. Никогда еще залив и острова не казались такими чудесными, как в эту последнюю нашу поездку. Мы жадно вбирали в себя это последнее финляндское лето, но оно не было долгим: Государя просили вернуться. Все мы знали, что это значит, и со слезами на глазах смотрели, как “Штандарт” взял курс на Кронштадт. Государыня буквально заливалась слезами. Тогда Она произнесла вещие слова, которые сохранятся в моей памяти так долго, как я проживу: “Я знаю, что наши чудесные дни на Финляндских островах отходят в прошлое, и мы больше никогда не вернемся сюда все вместе на нашей яхте”» («Дорогой наш Отец». С. 224-226).
Конец плавания зафиксирован в Царском дневнике (6 июля): «В 3 ½ часа съехали со “Штандарта”».




«…Слава Богу, – писала А.А. Вырубова, – наша дружба, моя безграничная любовь и преданность Их Величествам победоносно выдержали пробу и, как всякий может усмотреть из позднейших писем Императрицы […], “недоразумение” продолжалось и потом безследно исчезло и в дальнейшем глубоко дружественные отношения между мною и Государыней возросли до степени полной несокрушимости, так что уже никакие последующие испытания, ни даже самая смерть – не в силах разлучить нас друг от друга» («Верная Богу, Царю и Отечеству». С. 72).
В целом это верно, но произошло это далеко не сразу.
«Хотя личная доброта Государыни и восторжествовала над влиянием людей, добивавшихся удаления Анны Александровны от Двора, – замечал генерал В.Н. Воейков, – всё же последнее пребывание Царицы в Крыму весною 1914 года надолго оставило горький осадок в душе Императрицы» (В.Н. Воейков «С Царем и без Царя». С. 60).
Свидетельство тому дошедшие до нас письма Царицы.
(17.11.1914): «Я теперь переношу всё с гораздо большим хладнокровием и не так терзаюсь по поводу ее грубых выходок и капризов, как бывало раньше, произошел перелом, вследствие ее поведения и после сказанного ею в Крыму – мы друзья, Я ее очень люблю, всегда буду Ее другом, но что-то ушло, какое-то звено выпало, благодаря ее поведению относительно Нас обоих, – она уж больше никогда не будет Мне так близка, как раньше».
Уврачевание этого разлома произошло по молитвам Царского Друга, но далось ему это не так-то легко.
Вечер 25 декабря 1914 г. в Александровском Дворце. «…На Рождество, – вспоминала А.А. Вырубова, – приехал из Сибири Распутин, – Их Величества решили позвать его пока еще елка стояла в гостиной (ее убирали в начале января). “Зажгем елку, – говорила Ее Величество, – и под елкой Григорий Нам расскажет что-нибудь хорошее”. Вошел он, как всегда, скорой походкой, поцеловал каждого по 3 раза. Поговорил, но когда Дети ушли, он стал довольно резко упрекать Их Величества насчет меня, сказав, что “ей предстоит тяжелое переживание” (через два дня была железнодорожная катастрофа). Я очень испугалась, что он упрекает Их Величества (т.к. никто об моих страданьях не знал). Государь же стал, с ним простился, обратив всё в шутку. Императрица же покраснела от гнева» («Дорогой наш Отец». С. 215).
В написанной на следующий день записке, адресованной Государыне, Григорий Ефимович писал: «Милая, глубокая в духе истины Мама! Мудрость Божья не тогда когда ожидаешь – Бог не дает. Мы были в рассуждении. Похвала вам в разуме – пережить нужно. Бог послал любовь, мы соединимся, теперь особенно надо, а то плохо там. Надо видеться почаще. Для чего Проскомидия? О здоровье и мы совершаем поминовение ко Господу. И подумайте, их там Бог умудряет. Ведь крики ура, честь Богу» (Г.Е. Распутин-Новый «Духовное наследие». С. 93).



Продолжение следует.

АННА ВЫРУБОВА И ЦАРСКАЯ СЕМЬЯ (8)




Крушение (начало)


«Новый 1915 год начался с большого для Царской Семьи горя. 2-го января друг Государыни А.А. Вырубова поехала поездом из Царского Села в Петроград. На шестой версте от столицы поезд потерпел крушение. Несколько вагонов было разбито. Вырубова тяжело ранена», – так вспоминал об этом важном событии не только в жизни самой пострадавшей, но, несомненно, всей Царской Семьи и Ее Друга один из очевидцев – генерал А.И. Спиридович (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.». Т. I. Нью-Йорк. 1960. С. 85.


Новый царскосельский железнодорожный вокзал, построенный в 1904 году.

По мнению авторов вышедшего в 2008 г. сборника «Медицина и Императорская власть в России», этот «эпизод достаточно хорошо описан в мемуарной литературе». Однако при этом исследователи отмечают, что интересующиеся вопросом располагают «несколькими вариантами версий произошедших событий» («Медицина и Императорская власть в России. Здоровье Императорской Семьи и медицинское обезпечение первых лиц в России в XIX – начале ХХ века». Под ред. Г.Г. Онищенко. М. 2008. С. 245, 247).
Действительно, об этом происшествии писали в своих мемуарах многие, но при этом весьма противоречиво, часто приводя взаимоисключающие факты. Самыми ненадежными являются наиболее многословные из них, но при этом – вот парадокс! –принадлежащие тем, кому, в силу занимаемого ими положения, казалось бы, полагалось знать скрытые от многих других подробности произошедшего. Имеем в виду весьма пристрастные по духу и одновременно весьма ненадежные по фактуре многословные свидетельства товарища министра внутренних дел и шефа жандармов генерала В.Ф. Джунковского и его преемника на посту товарища министра, а в интересующее нас время директора Департамента полиции, С.П. Белецкого.
По счастью, мы обладаем более надежными источниками: дневниковыми записями и письмами Императора, Государыни и Великих Княжон, а также подробными газетными отчетами о катастрофе. Последний источник впервые привлекается нами для освещения этого события.
Тот пятничный день 2 января для Царской Семьи и А.А. Вырубовой начинался как обычно, не суля как будто ничего из ряда вон выходящего. Начало его запечатлено в дневнике Великой Княжны Татьяны Николаевны: «Были в “Знамении”. Оттуда с Аней и Ольгой на моторе в наш лазарет. […] Чай пили и обедали с Папá и Мамá. Потом мы две с Ней поехали в наш лазарет» («Августейшие сестры милосердия». Сост. Н.К. Зверева. М. 2006. С. 68).




В ранних своих воспоминаниях Анна Александровна писала: «Я ушла от Государыни в 5 часов и с поездом 5.20. поехала в город. Села в первый вагон от паровоза, первого класса» («Верная Богу, Царю и Отечеству». С. 82). В более позднем варианте мемуаров Анна Александра сообщала дополнительные подробности: «…Я села в поезд, направляющийся из Царского Села в С.-Петербург с намерением навестить родителей» («Неопубликованные воспоминания А.А. Вырубовой» // «Новый Журнал». № 131. Нью-Йорк. 1978. С. 155).
Потом в прессе отмечалось, что пассажирский поезд № 60, вышедший, в составе 9 классных и одного багажного вагона, из Павловска в 5 часов 15 минут, отправился из Царского Села в Петроград в 5 часов 22 минуты точно по расписанию («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский курьер». 1915. 3 января. С. 1; «Крушение пассажирского поезда на М.-В.-Рыбинской жел. дор.» // «Биржевые Ведомости». № 14588. Утр. вып. Пг. 1915. 3 января. С. 2).



Внутри Царскосельского вокзала.

Впоследствии газетчики сообщали еще одну небезынтересную подробность: как раз к отходу этого злополучного поезда на Царскосельский вокзал пришли несколько высокопоставленных лиц: супруга генерала Шевича [1], почетный Лейб-медик А.А. Двукраев и (внимание!) товарищ министра внутренних дел генерал В.Ф. Джунковский и уже известная нам княгиня О.К. Орлова.
[1.] По всей вероятности, речь идет о Марии Кирилловне Шевич (1878–?), урожденной Струве, супруге генерал-майора Свиты ЕИВ Георгия Ивановича Шевича (1871–1966), командира Л.-Гв. Гусарского полка.

Все они решили не спешить занимать места в I классе, а дождаться следующего поезда («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский курьер». 1915. 4 января. С. 2).
Генерал и княгиня наверняка общались между собой. Хорошо известно, что Владимiр Федорович находился в дружественных отношениях с ее супругом – начальником Военно-походной канцелярии князем В.Н. Орловым. (В своих мемуарах В.Ф. Джунковский пишет о нем скупо, но с явной симпатией. Человек он был, по словам генерала, «очень хороший, доброжелательный». Владимiр Федорович оказывал князю услуги, близко общаясь в Ставке с ним и его другом, также антираспутинцем, флигель-адъютантом ЕИВ А.А. фон Дрентельном (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 1. М. 1997. С. 51; Т. 2. С. 423, 579).



Князь Владимiр Николаевич Орлов (1869–1927) и Владимiр Федорович Джунковский (1865–1938).

У генерала В.Ф. Джунковского и супругов Орловых было много общего: и ненависть к Г.Е. Распутину, и зложелательство по отношению к А.А. Вырубовой, и нелюбовь к Императрице. Не будем гадать, чем было вызвано их решение оставаться ждать следующего поезда: случайностью или они что-то знали. Во всяком случае, это позволило тому и другому одними из первых оказаться на месте трагедии.
Перенесемся теперь с перрона Царсксельского вокзала в вагон I класса, в котором ехала А.А. Вырубова. Сидевший рядом с ней штаб-ротмистр барон А.Б. Кусов
[2] рассказывал впоследствии сотруднику «Биржевых Ведомостей»: «Я недавно прибыл с театра войны и нахожусь на излечении от полученной на войне раны в Дворцовом госпитале в Царском Селе. Сел я в злополучный поезд в Царском Селе с целью повидаться с моими родственниками, живущими в Петрограде на Театральной площади. В вагоне I-го класса я поместился в одном отделении с А.А. Вырубовой. Мы всё время беседовали и, конечно, не могли предположить, что наша беседа прервется столь трагическим образом» («Крушение пассажирского поезда на М.-В.-Рыбинской жел. дор.» // «Биржевые Ведомости». № 14588. Утр. вып. Пг. 1915. 3 января. С. 2).
Сама Анна Александровна вспоминала: «…Против меня сидела сестра кирасирского офицера, г-жа Шифф
[3]. В вагоне было много народа» («Верная Богу, Царю и Отечеству». С. 82). «Разговор шел на обычные связанные с путешествиями темы…» («Неопубликованные воспоминания А.А. Вырубовой» // «Новый Журнал». № 131. Нью-Йорк. 1978. С. 155).
[2.] А.Б. Кусов-2-й – после окончания Одесского кадетского корпуса (1912) и Тверского кавалерийского училища (1914) поступил на службу в 17-й Драгунский полк. Сын командира 2-го Лейб-драгунского Псковского Императрицы Марии Феодоровны полка полковника Бориса Всеволодовича Кусова (1874–1949), по происхождению осетина, друга А.А. Вырубова и знакомого Императрицы Александры Феодоровны. Во время гражданской войны А.Б. Кусов воевал в составе Добровольческой армии и Вооруженных сил Юга России.
[3.] Возможно, речь идет о Екатерине Яковлевне Шифф, вдове генерал-майора, проживавшей в Петрограде на Васильевском острове: 6-я линия, 41.


Находившийся в то время в одном вагоне с А.А. Вырубовой главный кондуктор Александр Кошелев, завершивший контроль поезда за несколько минут до момента крушения, потом рассказывал: «Я доканчивал поездную ведомость. Рядом со мною стоял в проходе вагона контролер Аркадий Надворный. Последний подавал руку г-ну Стальбергу, здороваясь с ним. В этот миг раздался треск и я полетел вниз. Дальше ничего не помню» («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 4 января. С. 2). На этих троих буквально исполнились слова Евангелия: «Сказываю вам: в ту ночь будут двое на одной постели: один возьмется, а другой оставится» (Лк. 17, 34). В живых остался один кондуктор.
Произошедшую в этот момент «грандиозную железнодорожную катастрофу» в вышедших на следующий день газетах рисовали сначала в самых общих чертах: пассажирский поезд «потерпел крушение на 6-й версте от Петрограда, не доезжая платформы Воздухоплавательного парка, возле сортировочного пункта» («Крушение пассажирского поезда на М.-В.-Рыбинской жел. дор.» // «Биржевые Ведомости». № 14588. Утр. вып. Пг. 1915. 3 января. С. 2). Или: «…На полном ходу он наскочил на товарный поезд, пущенный, по непонятным никому причинам, по неправильному пути» («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 3 января. С. 1).
Более внятное описание случившегося рисует официальный документ за подписью управляющего Московско-Виндаво-Рыбинской железной дороги инженера Владимiра Ивановича Святицкого: «В 5 час. 43 мин. вечера через пост 6-й версты должен был проследовать пассажирский поезд № 60 из Царского Села в Петроград […] …Навстречу означенному поезду на главный путь вышел с боковой ветви товарный поезд № 45, который столкнулся с поездом № 60. Перед столкновением машинист поезда № 60 успел привести в полное действие автоматический тормоз, но, к сожалению, поезд уже не мог быть остановлен» («Подробности крушения на М.-В.-Рыбинской железной дороге» // «Биржевые Ведомости». № 14590. Утр. вып. Пг. 1915. 4 января. С. 1).



Поезд прибывает на станцию Павловск.

Рассказы поездной бригады, а затем и материалы следствия зафиксировали трагическую картину произошедшего.
«Говорят, что машинист пассажирского поезда Кузнецов заметил на расстоянии нескольких саженей шедший навстречу товарный поезд и пытался дать тормоз Вестингауза, но предотвратить катастрофы уже не представлялось возможным. Последнее обстоятельство подтверждается и тем, что, по словам пострадавшей кондукторской бригады, слышались тревожные сигнальные свистки, которые, очевидно, давал Кузнецов, убитый во время крушения» («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 3 января. С. 1).
«Труп машиниста пассажирского поезда № 60 Кузнецова долгое время продолжал оставаться неизвлеченным из сильно разрушенного паровоза. Его труп был найден в стоячем положении. Левой ногой он делал как бы шаг вперед. Ударивший ему в спину тендер плотно придавил его грудью к паровозному котлу. Левая рука машиниста сжимала рычаг регулятора, который также оказался закрытым, а правой рукой машинист сделал крест и заносил эту руку, по-видимому, для того, чтобы перекреститься перед моментом беды. Труп машиниста был извлечен из паровозной коробки после того, как уже с главной магистрали были удалены все ближайшие к паровозам вагоны, а самые паровозы, плотно примыкавшиеся друг к другу, были разъединены» («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 4 января. С. 2).
«Сила толчка, как передают уцелевшие пассажиры, была невероятная» («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 3 января. С. 1).
«…Раздался страшный грохот, – вспоминала А.А. Вырубова, – и я почувствовала, что проваливаюсь куда-то головой вниз и ударяюсь об землю; ноги же запутаись, вероятно, в трубы от отопления, и я чувствовала, как они переломились. На минуту я потеряла сознание» («Верная Богу, Царю и Отечеству». С. 82). В позднейшем варианте мемуаров Анна Александровна была несколько более словоохотливой: «…Вдруг, совершенно неожиданно, мы почувствовали страшный толчок и услышали оглушительный треск. Меня с огромной силой бросило вперед, головой о потолок вагона, ноги же мои, как в тисках, оказалась зажаты трубами парового топления. Вагон накренился и распался надвое, как яичная скорлупа. Я почувствовала страшную боль в левой ноге. Боль была настолько сильна, что я моментально потеряла сознание» («Неопубликованные воспоминания А.А. Вырубовой» // «Новый Журнал». № 131. Нью-Йорк. 1978. С. 155-156).
«Я до сих пор не могу дать себе ясного отчета в происшедшем, – рассказывал сидевший рядом с А.А. Вырубовой барон А.Б. Кусов. – Помню только сильнейший толчок, которым я был оглушен и выброшен в снег. Лежал я на снегу без фуражки, шинель моя была вся изорвана. Благодарение Богу – я отделался сравнительно дешево, так как, кроме царапин на лице и ушиба моей раненой ноги, никаких других поранений я не получил» («Крушение пассажирского поезда на М.-В.-Рыбинской жел. дор.» // «Биржевые ведомости». № 14588. Утр. вып. Пг. 1915. 3 января. С. 2).
Тяжело пострадали ехавшие в том же вагоне генерал-лейтенант Екимов и князь М.В. Кочубей, которому вагонные колеса раздробили ноги («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 4 января. С. 2). Изувечены были и некоторые другие пассажиры I класса: поручик Блинов, племянница Флаг-капитана ЕИВ адмирала К.Д. Нилова, «мирно беседовавшая за минуту до катастрофы с офицером Н. Последний спасся» («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 3 января. С. 1).



Раненый в катастрофе князь Михаил Васильевич Кочубей (1875–1950) – борзенский (Черниговская губерния) предводитель дворянства.

Были пострадавшие и в других вагонах этого поезда. «Ехала я, – рассказывала одна из пассажирок, – в вагоне II-го класса, четвертом от паровоза. Внезапно я почувствовала сильнейший толчок и услышала страшный шум и грохот. В тот же момент на меня свалилась стенка вагона и придавила меня своей тяжестью, окровавив лицо. Я лишилась сознания и не помню, как и когда извлекли меня из-под разбитого вагона» («Подробности крушения на М.-В.-Рыбинской железной дороге» // «Биржевые Ведомости». № 14590. Утр. вып. Пг. 1915. 4 января. С. 1).
Побывавшие на месте катастрофы журналисты так описывали увиденное:
«Разрушенные вагоны тянутся на протяжении более 60-ти саженей. Несколько вагонов валяются с правой стороны железнодорожного откоса, который в этой местности достигает до 5-6 саженей.
Крушение представляется в следующем виде: паровозы стоят вплотную прижатыми друг к другу. Товарный паровоз совершенно цел, но зато следующие за ним вагоны отчасти разбиты в щепы, отчасти нагромождены друг на друга на высоте нескольких саженей. Часть вагонов, также сильно поврежденных, валяется под откосом.
В пассажирском поезде сильно пострадала передняя часть паровоза, передние колеса которого совершенно сбиты с осей. Тендер врезался в переднюю часть паровоза. Образовалась железная коробка, из которой никак не удалось извлечь лежавшего там мертвым машиниста Ивана Кузнецова. Зато каким-то чудом спасся помощник машиниста Третьяков, вылетевший в момент столкновения из паровозной коробки в окно.
За паровозом первый вагон I класса разбит в щепы. В этом вагоне находились убитые контролер поезда Аркадий Надворный и двое неизвестных, трупы которых были найдены под обломками вагона. Как после выяснилось, в этом же вагоне был главный кондуктор Александр Кошелев, который отделался легким ранением головы.
Следующий вагон I класса в момент катастрофы от толчка вырвало из поездного состава и он, кувыркаясь, полетел в правую сторону под откос. Находившиеся в нем пассажиры каким-то чудом отделались более или менее легкими ушибами, а следовавшая в нем гувернантка с двумя малолетними детьми не пострадала вовсе. Следующий вагон II класса принял перпендикулярное направление к паровозу. Он сильно поврежден, особенно пострадала его правая сторона и пассажиры, сидевшие с этой стороны. Следующий вагон II класса не слетел с рельс, но головная часть его сильно повреждена. Находившиеся здесь пассажиры также отделались ушибами. К этому вагону почти вплотную прилегал еще один вагон II класса, менее поврежденный и лишь слегка приподнятый с передней своей части. Остальной состав пассажирского поезда в количестве пяти вагонов третьего класса совершенно не поврежден и остался на месте» («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 3 января. С. 1).
«Место катастрофы, – писал побывавший там еще один журналист, – представляло тяжелое и гнетущее зрелище: на занесенных снегом путях темной громадой торчали два буквально сцепившиеся друг с другом поезда. Паровозы обоих поездов представляли собою одно сплошное целое, так как паровоз пассажирского поезда с неимоверной силой врезался в паровоз товарного. Следовавшие за обоими паровозами вагоны взгромоздились друг на друга и поломанные, сплюснутые, с оторванными стенами и крышами, с висящими в воздухе площадками, в темноте вечера представляли страшную безформенную массу.
Как велика была сила удара, можно судить по тому, что два огромных товарных вагона, следовавших в головной части поезда, в буквальном смысле слова поднялись на дыбы и, обнявшись кверху колесами с площадками, стояли на рельсах только парой колес, образовав точно огромную арку, в проходе которой без труда, не сгибаясь, могло войти несколько человек» («Крушение пассажирского поезда на М.-В.-Рыбинской жел. дор.» // «Биржевые Ведомости». № 14588. Утр. вып. Пг. 1915. 3 января. С. 2).
«Всего в пассажирском поезде оказались разбитыми пять вагонов – четыре второго класса и один первого. Последний вагон силой толчка был выдавлен наверх» («Крушение пассажирского поезда на М.-В.-Рыбинской жел. дор.» // «Биржевые Ведомости». № 14588. Утр. вып. Пг. 1915. 3 января. С. 2). Это и был как раз тот вагон, в котором находилась А.А. Вырубова.
«Могу отметить странное совпадение, рассказывал старший врач дороги Е.Л. Ружицкий
[4], – в пассажирском поезде было два вагона первого класса. Из них один был разбит вдребезги, а другой, оторвавшись от поезда, свалился под откос и остался там лежать совершенно неповрежденным. Пассажирам этого вагона при падении пришлось пережить несколько неприятных минут, но они, к величайшему удивлению всех, отделались только легкими ушибами» («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 5 января. С. 3).
[4.] Евгений Леонтьевич Ружицкий – коллежский советник старший врач управления Петроградской сети Общества Московско-Виндаво-Рыбинской железной дороги. Практикующий врач.

«Известие о катастрофе с быстротой молнии распространилось по городу и на Царскосельский вокзал стали стекаться густые толпы народа. Встревоженная публика с безпокойством обращалась за справками к железнодорожной администрации, допытываясь о причинах катастрофы и стараясь установить фамилии пострадавших» («Крушение пассажирского поезда на М.-В.-Рыбинской жел. дор.» // «Биржевые Ведомости». № 14588. Утр. вып. Пг. 1915. 3 января. С. 2).
«Царскосельский вокзал до поздней ночи осаждался встревоженными петроградцами, обезпокоенными за участь своих близких, живущих в Павловске и собиравшихся приехать в Петроград» («Крушение пассажирского поезда на М.-В.-Рыбинской жел. дор.» // «Биржевые ведомости». № 14588. Утр. вып. Пг. 1915. 3 января. С. 2).




«О катастрофе сейчас же дано было знать в Петроград, откуда все имеющиеся в наличности кареты скорой помощи отосланы были на место происшествия. Туда же выехали высшие чины Министерства путей сообщения, прокурорский надзор, начальник станции Царскосельского вокзала и др.» («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 3 января. С. 1).
«Тотчас же на ноги была поставлена вся железнодорожная администрация. К перрону вокзала были вытребованы вспомогательные поезда, рабочие; сюда же явились инженеры дороги и служащие службы движения, которые немедленно же выехали на место катастрофы к так называемому “Посту 6-й версты”, на обязанности которого было следить в этой местности за правильностью движения поездов.
Железнодорожная администрация, в виду сообщения, что катастрофа повлекла за собой многочисленные человеческие жертвы, поспешила уведомить о несчастии Петроградский комитет скорой помощи. Последний откомандировал около десятка находящихся в его распоряжении свободных автомобилей с санитарами и врачом скорой помощи г. Суровцовым
[5]. С отрядом Красного Креста на вокзал выехал и заведующий перевозкой раненых В.К. Лозина-Лозинский. Вскоре к вокзалу прибыли автомобили Императорского автомобильного общества и автомобильной роты с санитарами во главе с начальником, поручиком Л.А. Федосеевым. О катастрофе было сообщено также на Петроградский распределительный пункт для раненых воинов, который командировал на вокзал Московско-Виндаво-Рыбинской железной дороги отряд студенческой санитарной организации» (Там же).
[5.] Зосима Георгиевич Суровцов – доктор медицины, коллежский советник, заведующий Станцией подачи первой помощи Красного Креста. Практикующий врач.


Владимiр Константинович Лозина-Лозинский (1885–1937) – родился в семье медиков. Отец был сначала земским врачом, а затем лечил на Путиловском заводе. Мать была одной из первых в России женщин, получивших медицинское образование. Ухаживая за больными, заразилась тифом и скончалась. Один из братьев, Константин, был женат на дочери министра юстиции И.Г. Щегловитова Анне. Сам В.К. Лозина-Лозинский получил образование на юридическом факультете С.-Петербургского университета. С началом Великой войны, не попав на фронт по состоянию здоровья, будучи помощником начальника Петроградской санитарной автомобильной колонны, руководил перевозкой раненых со столичных вокзалов и распределял их по госпиталям. В 1920 г. принял сан священника. Не раз подвергался арестам и ссылкам. Расстрелян. В 2000 г. причислен к лику святых новомучеников и исповедников Российских.

Сотрудник «Петроградского Курьера», по приглашению В.К. Лозины-Лозинского отправившийся к месту крушения поезда, так описывает то, что он увидел: «Автомобиль ехал окружным путем, сначала по Московскому шоссе, а затем по шоссе от Путиловской ветки к “Посту 6-й версты”. Автомобиль прибыл к месту катастрофы около 10 ½ час. вечера. Еще за несколько верст до места катастрофы были видны громадные костры пылающие на железнодорожных путях и ярко освещенные силуэты разрушенных вагонов». Железнодорожные пути «буквально были загромождены обломками разрушенных вагонов и горами нагроможденных одну на другую платформ товарного поезда» (Там же).
«По прибытии железнодорожных властей немедленно был вызван врачебный персонал из ближайшего лазарета служащих Московско-Виндаво-Рыбинской железной дороги, расположенного неподалеку от платформы Воздухоплавательного парка.
Прибывший врач и сестры милосердия вместе с чинами железнодорожной администрации стали извлекать из-под обломков пострадавших. Немедленно же каждому из них стала оказываться первая помощь. Вид у всех пострадавших был потрясенный. Поранения оказывались очень сложными, перевязки не облегчали страданий раненых, и душу раздирающие стоны их не прекращались.
Вскоре на место катастрофы был вызван отряд солдат железнодорожной охраны, которые осветили место кострами и факелами. При этом жутком свете продолжалась трудная работа по извлечению раненых.
Из города тем временем прибывали новые поезда с представителями администрации, железнодорожного ведомства и врачебного персонала. В числе прибывших были: товарищ министра внутренних дел Свиты Его Величества генерал-майор В.Ф. Джунковский, Петроградский градоначальник генерал-майор князь [А.Н.] Оболенский, управляющий Моск.-Винд.-Рыбинской жел. дор. т.с. [В.И.] Святицкий, полицмейстеры: д.с.с. В.Н. Мораки
[6] и полковник Г.Н. Григорьев [7], управляющий Собственной Его Императорского Величества канцелярией д.с.с. статс-секретарь [А.С.] Танеев, товарищ прокурора, судебный следователь, начальник жандармского отделения полковник Тимофеев, начальник Охранного отделения полковник Попов [8], петроградский бранд-майор полковник Литвинов и мн. др.» («Крушение пассажирского поезда на М.-В.-Рыбинской жел. дор.» // «Биржевые Ведомости». № 14588. Утр. вып. Пг. 1915. 3 января. С. 2).
[6.] Владимiр Николаевич Мораки – полицмейстер 3 отд. Петроградской столичной полиции.
[7.] Георгий Николаевич Григорьев – генерал-майор, полицмейстер II отд. Петроградской столичной полиции.
[8.] Петр Ксенофонтович Попов (1868–?) – полковник ОКЖ, с 1914 г. начальник Петербургского охранного отделения.


«…Около 6 часов вечера, – утверждает в своих мемуарах В.Ф. Джунковский, – мне сообщили по телефону с Царскосельского вокзала, что на 6-й версте от Петрограда произошла железнодорожная катастрофа с человеческими жертвами. Получив это известие, я тотчас выехал на место крушения. Приехав на Царскосельский вокзал, я узнал подробности: из Царского Села шел пассажирский поезд пригородного сообщения и, не доезжая 6-й версты, столкнулся с товарным, шедшим ему навстречу» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 480). Здесь генерал, как это нередко с ним случалось, пишет неправду. Зачем он это сделал, непонятно. Ну, находился случайно в нужное время в нужном месте, на вокзале в Царском Селе, но нет, сам генерал, любитель интриг, опасался, что такой случайности веры не будет…
«Впечатление самое гнетущее, – делился увиденным с журналистами старший врач дороги Е.Л. Ружицкий. – Я приехал на место тогда, когда уже первое волнение улеглось и было приступлено к разборке обломков, из-под которых извлекали раненых. […] Задачу оказания помощи раненым несколько облегчало само место катастрофы. В расположении Воздухоплавательного парка находится лазарет для раненых и больных воинов, организованный на средства служащих дорог. Едва в лазарет дано было знать о случившемся, как на место катастрофы были отправлены все наличные силы лазарета: врачи, фельдшера, сестры милосердия и санитары с носилками, которые и оказали пострадавшим первую помощь» («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер). 1915. 5 января. С. 3).
«Из-под обломков вагонов неслись душу раздирающие крики и стоны» («Крушение пассажирского поезда на М.-В.-Рыбинской жел. дор.» // «Биржевые Ведомости». № 14588. Утр. вып. Пг. 1915. 3 января. С. 2). Еще «до прибытия из Петрограда карет скорой помощи, находившиеся в пассажирском поезде нижние чины совместно с чинами Воздухоплавательного парка извлекали раненых» («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 3 января. С. 1).
К числу непосредственных очевидцев катастрофы принадлежали пассажиры из вагонов III класса. Именно они «первыми бросились на помощь пострадавшим […], вместе с вытребованными солдатами железнодорожного батальона извлекали раненых из-под обломков поезда и делали им перевязки. К месту крушения вскоре подошел другой пассажирский поезд, следовавший из Царского Села. Среди пассажиров в нем находился начальник Петроградского военно-окружного санитарного управления почетный Лейб-медик А.А. Двукраев, который принял самое горячее участие в оказании помощи пострадавшим» («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 4 января. С. 2).
Александр Арсеньевич Двукраев (1859 – после 1917) – сын протоиерея Арсения Ивановича (1825–1895), духовника Великого Князя Константина Николаевича и Великой Княгини Александры Иосифовны, законоучителя и духовника их сыновей – Великих Князей Константина, Димитрия и Вячеслава Константиновичей, восприемника от купели сыновей Великого Князя Константина Константиновича. Действительный статский советник А.А. Двукраев был почетным Лейб-медиком, доктором медицины; преподавал гигиену в Императорском Александровском Лицее. В 1910-1915 гг. Александр Арсеньевич служил главным врачом Петербургского Николаевского военного госпиталя; с началом Великой войны стал военно-санитарным инспектором Петроградского военного округа, занимаясь организацией службы санитарных поездов. Руководил амбулаторией Общины Св. Евгении, возглавлял лазарет для офицеров, устроенный семьей Князей Императорской Крови Константиновичей. Будучи практикующим врачом по внутренним болезням, лечил семью художника Н.К. Рериха.



Принадлежавший А.А. Двукраеву именной экземпляр (№ 132) роскошного издания драмы Великого Князя Константина Константиновича «Царь Иудейский» (СПб. Типография Министерства внутренних дел. 1914). С дарственной надписью. позднейшего владельца книги: «Дорогому учителю О[тцу]. А[лександру]. Осипову на добрую, долгую и молитвенную память в день Ангела от любящего ученика. Глубоко почитающий Вас И.М. Ленинград XII 6/23 1954.». (Протоиерей Александр Александрович Осипов (1911–1967), б. профессор Тартуского университета, в 1947-1948 гг. ректор Ленинградской Духовной академии, магистр богословия, член редакционной комиссии первого в СССР издания Библии; после ухода из Церкви в 1959 г. пропагандировал атеизм, один из авторов известной «Настольной книги атеиста».)

Тем временем «к месту катастрофы стекались густые толпы публики, увеличившейся вскоре с прибытием очередного поезда из Царского Села. Пассажиры этого поезда были высажены и пешком направлялись до платформы Воздухоплавательного парка, где были подобраны поездами с ранеными, следовавшими в Петроград» («Крушение пассажирского поезда на М.-В.-Рыбинской жел. дор.» // «Биржевые ведомости». № 14588. Утр. вып. Пг. 1915. 3 января. С. 2).
Одним из пассажиров этого поезда был артист Императорского Александринского театра И.В. Лерский.



Иван Владиславович Лерский (1873–1927), настоящая фамилия Герцак, псевдоним «Лерский-Далин» – актер театра и кино. Окончил Рижский политехнический институт (1900). В любительских спектаклях участвовал с 1892 г.; с 1901 г. выступал на клубных сценах Петербурга, а с 1905 г. играл на профессиональной сцене. Сначала в пригородных театрах (в Стрельне и Озерках), затем в театре Л.Б. Яворской и Новом Василеостровском театре. В 1907 г. стал артистом Александринки. Был известен как чтец. Преподавал на драматических курсах Н.Н. Ходотова (1912-1914).

«В числе других артистов, – рассказывал он, – я участвовал вчера днем в концерте, устроенном артистом музыкальной драмы Артамоновым для раненых воинов, находящихся в Царскосельском Екатерининском Дворцовом госпитале.
Только случайно мне удалось уберечься от несчастья, так как ранее я предполагал ехать в Петроград с тем самым поездом, с которым произошла катастрофа.
Наш поезд должен был отойти от станции в 7 час. 7 мин. вечера, но прошло около получаса, а поезд еще не отходил от вокзала.
Трудно себе представить весь ужас картины, которая развернулась перед нами, когда мы сошли со ступенек вагона и, обойдя паровоз нашего поезда, взглянули на железнодорожное полотно.
На свету возле полотна лежали окровавленные трупы и раненые, и в первый момент я не мог ничего разобрать среди наваленных друг на друга человеческих тел. Только ярко красными пятнами выделялась человеческая кровь на белом снегу, и от окровавленных тел валил густой пар.
Вокруг суетились солдаты с носилками, раздавались окрики хладнокровно распоряжавшегося высокого пожилого офицера и стоял стон и плач громадной толпы народа.
Прошло несколько минут и по рельсам пути медленно придвинулись к месту катастрофы небольшие вагонетки-дрезины, на которые солдаты стали складывать тела.
Нельзя передать словами того ужасного впечатления, которое производили ярко освященные факелами размозженные черепа, залитые дымящеюся кровью лица, руки убитых.
Первый раз за всю жизнь я был испуган до того, что не мог говорить, и долго еще уже после того, как трупы были убраны, я оставался на одном месте.
Меня привел в себя окрик солдата, велевшего мне проходить и указавшего мне путь, ведущий к Петрограду, так как совершенно расстроенный всем виденным, я направился было обратно в Царское Село» («Крушение пассажирского поезда на М.-В.-Рыбинской жел. дор. // Биржевые ведомости. № 14588. Утр. вып. Пг. 1915. 3 января. С. 2).
Странное впечатление производит это описание человеческих страданий на месте катастрофы актером… С одной стороны, это ужас среднестатистического интеллигента (намного легче было призывать из далекого от фронта Петербурга: «так иди, солдат, и ратай, / и воюй нам край богатый» (Любовь Столица), совсем иное – увидеть, как это может происходить на деле); с другой стороны, словосочетания, вроде «от окровавленных тел валил густой пар» или «залитые дымящеюся кровью лица»… Такое чутко-чувственное, до какой-то даже болезненности, отношение к крови (когда хищные ноздри буквально трепещут) заставляет нас невольно вспомнить об известном розановском «обонятельном и осязательном»…



Продолжение следует.

АННА ВЫРУБОВА И ЦАРСКАЯ СЕМЬЯ (9)




Крушение (продолжение)


Более или менее определенные сведения о пострадавших стали поступать лишь спустя полтора часа после момента катастрофы («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 3 января. С. 1). По первоначальному приблизительному подсчету, количество их определялось в 60 человек («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 4 января. С. 2).
Убиты были четверо: машинист пассажирского поезда Иван Кузнецов; контролер, студент Электротехнического института Аркадий Надворный и двое пассажиров: мещанин г. Вытегры И.И. Максимихин и личный почетный гражданин Стальберг.
Личности двух последних были установлены не сразу. «Стальберг был представителем Московско-Казанской дороги, а Максимихин состоял на службе в Красном Кресте шофером и сопровождал в Петроград перевозившийся автомобиль. Автомобиль при катастрофе совершенно разбит» («Подробности крушения на М.-В.-Рыбинской железной дороге» // «Биржевые Ведомости». № 14590. Утр. вып. Пг. 1915. 4 января. С. 1).
«Трупы убитых были отправлены в покойницкую городской Обуховской больницы» («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 3 января. С. 1).
Согласно официальному документу железнодорожного начальства, были «тяжело ранены: А.А. Вырубова, сотник Конвоя Его Величества Белый, подпоручик 1-го Железнодорожного полка Марков, крестьянка Зайцева, художник И.Б. Стреблов и крестьянка А.А. Сперанская; 19 человек, из сего числа 9 человек из состава поездных бригад, получили легкие ушибы и поранения» («Подробности крушения на М.-В.-Рыбинской железной дороге» // «Биржевые Ведомости». № 14590. Утр. вып. Пг. 1915. 4 января. С. 1).
Екатерина Зайцева, у которой оказались сломаны обе ноги, а на теле были следы многочисленных тяжелых ушибов, была отправлена в Александровскую больницу. У Аполлинарии Антоновны Сперанской были ранены голова и руки. У подпоручика Маркова был перелом правой ноги. «Другая нога у него была вывихнута. Офицер, несмотря на тяжелые страдания, всё же мог говорить и даже пробовал шутить в автомобиле, в то время, когда его с вокзала перевозили в Благовещенский госпиталь» («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 3 января. С. 1).
Гораздо более серьезное положение было у сотника Конвоя ЕИВ В. Белого, у него были зафиксированы переломы обеих ног и ушибы всего лица. В последующие дни столичная пресса не раз возвращалась к состоянию здоровья казака. «Положение пострадавшего сотника Конвоя Его Величества В. Белого со вчерашнего дня не изменилось. Предполагают, что ему придется ампутировать ноги» («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 4 января. С. 2). «…Полученные им повреждения ног настолько серьезны и значительны, что вопрос об ампутации обеих ног уже решенный» («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 5 января. С. 3).
Однако было немало тех, кто получил тяжкие увечья и не был назван в официальном документе. Среди них был, например, уже помянутый нами князь М.В. Кочубей, у которого были сломаны обе ноги. Повреждения печени почек, а также переломы двух ребер были обнаружены врачами у В.С. Гиржев-Бельчик
[1]. Весьма тяжелым было признано положение Е.К. Коссович [2] («Подробности крушения на М.-В.-Рыбинской железной дороге» // «Биржевые Ведомости». № 14590. Утр. вып. Пг. 1915. 4 января. С. 1; «Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 5 января. С. 3).
[1.] Вера Сергеевна Гиржев-Бельчик – супруга полковника Георгия Дмитриевича Гиржев-Бельчика, начальника полицейского резерва.
[2.] Евгения Карловна Коссович – жена действительного статского советника, товарища председателя 15 отд. Петроградского окружного суда Николая Николаевича Коссовича.


Тяжелые ранения были у членов поездных бригад. 19-летний помощник машиниста пассажирского поезда В. Третьяков, получивший тяжелые ожоги тела, утром 6 января скончался («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 3 января. С. 1; «Вести и слухи. К крушению поезда М.-В.-Рыбинской ж.д.» // «Биржевые Ведомости». № 14596. Утр. вып. Пг. 1915. 7 января. С. 5).
Такая же судьба накануне вечером постигла его коллегу из товарного поезда, 18-летнего Александра Иванова. Тяжелые ранения получила бригада всего товарного состава. В больницу были отправлены машинист Владимiр Шпакович (38 л.), получивший переломы ног; кочегар Григорий Иванов (23 л.) и кондуктор багажного вагона Полковников («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 3 января. С. 1)
Сравнительно более легкое ранение получил ехавший в одном вагоне с А.А. Вырубовой князь П.И. Шаховской. В газетах сообщали, что после катастрофы он три четверти часа пролежал под обломками вагона. «Когда его извлекли, наконец, из-под тяжелой железной рессоры, то оказалось, что у пострадавшего на правой ноге произошло растяжение связок, отчего вся нога распухла. После оказания первой помощи князь П.И. Шаховской был доставлен на свою квартиру, на Знаменскую, 43» («Подробности крушения на М.-В.-Рыбинской железной дороге» // «Биржевые Ведомости». № 14590. Утр. вып. Пг. 1915. 4 января. С. 1).



Князь Петр Иванович Шаховской (1848–1919) – после окончания Морского кадетского корпуса (1867) служил в Гвардейском экипаже командовал яхтой «Стрельна». Вышел в отставку в звании капитана I ранга (1890). Действительный статский советник. Поселился в своем имении в Тульской губернии, посвятив себя общественной деятельности. Избирался гласным Ефремовского уездного и Тульского губернского земств, почетным мировым судьей по Ефремовскому уезду. Состоял членом правления Санкт-Петербургского общества портовых зерноподъемников и складов. Выборщик в Думы I и II созывов. Избран депутатом в III Думу (1907). Входил сначала во фракцию умеренно-правых, а затем в русскую национальную фракцию. Товарищ председателя, а затем председатель Комиссии по государственной обороне. Скончался 22 декабря 1919 г. в Одессе.
Супруга его сына Ивана (1881–1926), княгиня Татьяна Федоровна (1889 – после 1916) , урожденная баронесса Крузе, была почитательницей Г.Е. Распутина. С началом Великой войны в качестве сестры милосердия ездила на фронт с 1-м санитарным отрядом Красного Креста (на нижнем снимке).



Кроме подпоручика Маркова и сотника Белого ранения получили и другие офицеры. Среди них были поручик Б.П. Рафтопуло [3], уже упоминавшийся нами ранее штабс-ротмистр А.Б. Кусов [4], корнет Гординский [5] и прапорщик Михайлов (по др. данным Михалевский). «Оба они, – сообщалось в прессе, – несколько недель назад были ранены на театре военных действий и привезены с позиций в Царскосельский придворный госпиталь, где и находились на излечении. Офицеры только что выздоровели и, выписавшись из госпиталя, отправились в Петроград, но на пути их настигла катастрофа» («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 3 января. С. 1).
[3.] Имя поручика Бориса Петровича Рафтопуло упоминается в письмах Государя (12.1.1916): «Молодой Равтопуло тоже с нами завтракал. Он прислан сюда из полка для получения обуви и всяких теплых вещей. Я был очень рад видеть его и поговорить с ним. – Он поздравил Меня с именинами Татьяны и просил засвидетельствовать Тебе и Девочкам свое почтение!» В годы гражданской войны Б.П. Равтопуло служил в Вооруженных Силах Юга России. Старший офицер в эскадроне 12-го Драгунского полка. Взят в плен большевиками и расстрелян в д. Ново-Софиевке. Его брат Петр Петрович (ок. 1883–1955), также участник Великой войны и Белого движения, эмигрировал в США, где работал землемером и чертежником.
[4.] «…Барон Кусов отправлен вчера в 2 часа дня в Царское Село в Дворцовый лазарет. Во время крушения у ротмистра барона Кусова открылась только было затянувшаяся рана в бедре, которую он получил на войне» («Подробности крушения на М.-В.-Рыбинской железной дороге» // «Биржевые Ведомости». № 14590. Утр. вып. Пг. 1915. 4 января. С. 1).
[5.] Константин Николаевич Гординский (1892–1938) – из дворян Херсонской губернии. После окончания Елисаветградского кавалерийского училища (1914) поступил на службу в 15-й Гусарский Украинский Великой Княгини Ксении Александровны полк. Впоследствии штабс-ротмистр. Будучи мобилизованным большевиками, с 1918 г. находился на службе в Красной армии. Арестован по делу «Весна» в Виннице (16.2.1931). Осужден на 10 лет исправительно-трудовых лагерей (22.6.1931). После освобождения работал диспетчером в Рузском отделении Мосавтотранса. Арестован 8 февраля 1938 г. Тройкой при УНКВД по Московской области 27 февраля приговорен к ВМН за «контрреволюционную агитацию». Расстрелян 7 марта на Бутовском полигоне. Реабилитирован в 1957 г.
Императрица не раз упоминала его в Своих письмах Государю. (30.8.1915): «Боткин рассказал мне, как Гординский (Анин друг), возвращаясь с юга, куда он ездил повидаться с своей матерью, в поезде услыхал разговор двух господ, говоривших обо Мне мерзости. Он дал обоим пощечины и сказал им, что они вольны жаловаться, если им угодно, но что он исполнил свой долг и что он точно так же поступит со всяким, кто осмелится так говорить». (2.2.1916): «Гординский из Ксениина полка сказал, что Ты делал смотр полку, благодарил их и что они были ужасно счастливы». (13.6.1916): «Гординский заезжал на два дня – он постоянно ощущает последствия крушения поезда». (14.6.1916): «После перевязок я занималась вышиваньем (все для нашей выставки-базара). Эти работы прекрасно раскупаются, а Гординский и Седов помогали Мне шить».
Последний – небезызвестный штабс-ротмистр Крымского Ея Императорского Величества Государыни Императрицы Александры Феодоровны полка Н.Я. Седов (1896–1984), принимавший участие в помощи Царской Семье во время Ее пребывания в Тобольске; в эмиграции – архимандрит Серафим:

http://www.nashaepoha.ru/?page=obj47150&lang=1&id=6026
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/219180.html



Николай Седов с сестрами.
https://vera-eskom.ru/2017/03/kniga-bez-oblozhek-2/


Н.Я. Седов в день выпуска из II Николаевского кадетского корпуса.


В первом ряду (слева направо): генерал-майор Михаил Георгиевич Хрипунов, архимандрит Серафим (Седов), Нина Георгиевна Хрипунова (супруга генерала). Во втором ряду: Ольга Амфовна Уахбе, Светлейший князь Владимiр Дмитриевич Голицын (Париж, член «Братства Русской Правды» и Православного Палестинского Общества), Тимофей Степанович Денке, игумен Герасим (Романов). Иерусалим. У входа на Александровское подворье (Порог Судных Врат).
https://archiv.livejournal.com/224104.html

2 января «до 11 ч. 37 м. ночи не было абсолютно никакого движения между Царским Селом и Петроградом, кроме вспомогательных поездов, которые в ту и другую сторону перевозили убитых и раненых. Часть жертв удалось пристроить в расположенном неподалеку от железнодорожного полотна лазарете железнодорожного батальона». «Много раненых оставили при лазарете Воздухоплавательного парка». Однако большая часть пострадавших была перевезена в Петроград и в Царское Село. («Катастрофа под Петроградом // Петроградский курьер. 1915. 3 января. С. 1).
Царская Семья проявила деятельное участие в заботе о пострадавших в железнодорожной катастрофе Своих подданных
«После оказания первой медицинской помощи началось перевезение пострадавших в Петроград. В 7 час. 30 мин. вечера к Императорскому павильону Царскосельского вокзала прибыл первый поезд с тяжело ранеными и убитыми. Раненых сопровождали медицинский персонал и сестры милосердия.
По прибытии поезда в Императорский павильон раненые были перенесены в Императорские покои, где им снова была оказана медицинская помощь; затем в каретах пострадавшие были отправлены в различные лечебные заведения столицы, а наиболее тяжелые – в ортопедический институт Вредена. […] Менее тяжело пострадавшие отправлялись частью поездами, частью на подводах и экипажах («Крушение пассажирского поезда на М.-В.-Рыбинской жел. дор.» // «Биржевые Ведомости». № 14588. Утр. вып. Пг. 1915. 3 января. С. 2).



Ортопедический клинический институт в Петербурге, где находились на излечении многие жертвы железнодорожной катастрофы.

Еще в начале 1901 г. Императрица Александра Феодоровна поручила начать создание в Петербурге образцового ортопедического лечебного учреждения, отвечающего всем требованиям современной науки. Место было выбрано в центре города близ Петропавловской крепости в Александровском парке. Официальная закладка состоялась 21 сентября 1902 г. Строительство и последующая деятельность этого учреждения осуществлялись под покровительством и при финансовой поддержке Государыни. Первоначально во всех документах это учреждение называлось «лечебницей», однако 20 марта 1903 г. Августейшая Покровительница объявила, что с этих пор это учреждение будет называться «Ортопедическим институтом». Торжественное открытие Ортопедического института состоялось 8 августа 1906 г. в присутствии Председателя Совета Министров П.А. Столыпина и Петербургского градоначальника генерал-майор В.Ф. фон дер Лауница. Вскоре (21.12.1906) Владимiр Федорович был убит террористом на пороге храма Св. Мученицы Царицы Александры во время торжественного освящения новой клиники Института Экспериментальной медицины:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/345901.html


Иконостас церкви Христа Целителя в Ортопедическом институте.

Что касается Ортопедического института, то свою деятельность он начал сразу же после своего открытия. Уже 12 августа, как известно, террористами был проведен взрыв дачи П.А. Столыпина на Аптекарском острове, в результате которого погибли 30 человек, а 60 получили ранения. Последние и стали первыми пациентами института, еще не развернувшего свою деятельность. В конце 1912 г. Институт, по желанию Государыни, был передан в ведение Министерства народного просвещения. Он служил учебной базой для слушателей Еленинского Клинического института усовершенствования врачей и студенток Женского медицинского института.
На время войны 50 коек в Ортопедическом институте были отданы под офицерский госпиталь. В 1924 г. его объединили с Физиохирургическим институтом, созданным в 1918 г. профессором А.Л. Поленовым для лечения осложненных огнестрельных ран. Начиная с 1939 г. институт стал головным в СССР по проблемам травматологии и ортопедии. Во время Великой Отечественной войны в здании разместился военный госпиталь. С 1952 г. институт стал называться Ленинградским научно-исследовательским институтом травматологии и ортопедии. В 1967 г. ему было присвоено имя профессора Р.Р. Вредена.



Роман Романович (Эдмунд-Роберт) Вреден (1867–1934).

Доктор медицины, профессор, почетный Лейб-хирург Роман Романович Вреден был одним из основоположников отечественной ортопедии и травматологии. Имел чин действительного статского советника. Родился в семье почетного Лейб-отиатра. После окончания Военно-медицинской академии (1890) оставлен для усовершенствования в клинике госпитальной хирургии. Результатом этого была защита диссертации на степень доктора медицины. Младший ординатор Киевского военного госпиталя (1893-1896); заведовал там хирургическим и ушным отделением. Старший ассистент в госпитальной хирургической клинике Военно-медицинской академии в Петербурге (1896). Приват-доцент (1898). Жертвователь и попечитель «Общества при первом ночлежно-работном доме для безприютных детей и подростков мужского пола» (1901). Ведущий хирург и директор Французской больницы в Петербурге и консультант-хирург Николаевского военного госпиталя (1902-1904). Чиновник по особым поручениям при Главном Военно-медицинском управлении (1903). С началом войны с Японией корпусной хирург III Сибирского армейского корпуса, а затем главный хирург Маньчжурской армии и Главный полевой хирург. С 1905 г. Вреден заведовал факультетской хирургической клиникой Женского медицинского института. 9 июля 1906 г. его назначили директором Ортопедического института.


Здание Ортопедического института в Александровском парке.

В 1911 г. Романа Романовича избрали профессором ортопедии Психоневрологического института. В июле 1914 г. он выезжал в Тюмень для осмотра и консультации по лечению Г.Е. Распутина. Во время Великой войны был назначен главным хирургом Юго-Западного фронта.
Директором Ортопедического института Р.Р. Вреден был в течение 18 лет, а последующие 9 лет заведовал ортопедическим отделением. Скончался он в Ленинграде 7 февраля 1934 г. Погребен был на Смоленском лютеранском кладбище.



Могила Р.Р. Вредена.

В 7 час. вечера к Императорскому павильону подошел первый вспомогательный поезд с лицами, пострадавшими от катастрофы. Большинство из них, правда, могли идти без посторонней помощи, но на лицах у всех был виден ужас пережитого момента, все они были бледны и едва переступали» («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 3 января. С. 1).


Царский павильон Императорской железнодорожной ветки в Царском Селе.

«Узнал, от Воейкова, – записал Государь в дневнике, – что в 6 час. по М[осковско-]В[индавско-]Р[ижской] жел[езной] дор[оге] между Царским Селом и городом случилось столкновение поездов. Бедная Аня, в числе других, была ранена…»


Продолжение следует.

Любовь Шапорина: «ПРАВО НА БЕЗЧЕСТЬЕ» (10)


Любовь Васильевна Шапорина.


CARTHAGO DELENDA EST


1942 ГОД: июль – декабрь


«Сдали Севастополь. В газетах сказано: немцы получили груду развалин. Это, очевидно, нам в утешение, дурачкам (есть ли такие?), которые не поймут, что Гитлер получил Черное море, очевидно флот, если наши его не взорвали. Теперь весь юг в его руках. Николай I отравился, говорят, после падения Севастополя, а тогда было положение не так страшно. Украина, Крым, пробираются, конечно, к Баку. Наталья Васильевна [Крандиевская-Толстая, третья жена (1915-1935) А.Н. Толстого] заходила вчера ко мне по дороге из писательской столовой: “Мы все виноваты в теперешнем положении вещей. Вся страна уже много лет голодает. Помните, как на Витебском вокзале лежали повсюду голодающие украинцы. ‘Панычу, хлеба’, – протягивали руку. А мы, Алексей Николаевич, я, другие, в хороших шубах, сытые, после попоек проходили, и нам казалось, что это где-то далеко, это нас не трогало. Теперь вся страна за это расплачивается”».
5 июля 1942 г.



«Приглашают в домовую контору, говорят: из милиции. Новое дело!!
Прихожу. Управхоз и молодой человек лет 30, в штатском, с несколько сифилитически приплюснутым носом. Посмотрел паспорт, спросил, могу ли я ему уделить часа полтора-два, и мы куда-то пошли. Он шел быстро. Я пыталась его догонять, но скоро поняла, что он нарочно уходит, делая вид, что он сам по себе, я сама по себе. Пошли по Надеждинской, вышли на Некрасовскую. Всё крайне таинственно, как заговорщики. У дома 19 он вошел во двор – вокруг низенькие дома, провинциальный вид. Он, не оборачиваясь, вошел в невзрачный подъезд, поднялся во второй этаж, очутившись в длинном коридоре с дверьми с одной стороны, с другой окна.
Вошли. Он предъявил мне свою книжку: сотрудник милиции Балтийского флота. Сверху НКВД. По фамилии Левин. Начался разговор: “Почему вы подали заявление Грибанову, как вы поняли повестку, вам присланную?” Я: “Как обязательную эвакуацию”. Он: “То есть высылку?” – “Да”. – “Да, это высылка. А что вы еще предприняли?” – “Телеграфировала мужу”. Он: “Чтобы он хлопотал в Смольном?” – “Да”. (Вообще, он оказался замечательно осведомлен.) “Как вы думаете, чем вызвана подобная мера?” Я: “У меня есть один грех, братья за границей, но теперь при переоценке исторических фактов я могу только гордиться своими братьями”.
Рассказываю о Васином ранении при Цусиме, о деятельности в Черном море, о Сашиных Георгиях. Он что-то записывает. “Ну, а еще какие у вас грехи?” – “Еще дворянское происхождение”. Он: “Ни то, ни другое, – делает следовательски хищное и загадочное лицо, – вот вы недавно публично осуждали правительственные мероприятия, критиковали и т.д.”. Я: “Это ложь, да, ложь, потому что я никогда при публике, при посторонних не беру на себя смелость осуждать действия правительства. Я могу сама не все принимать, хотя бы уже потому, что я верующая, но я прежде всего люблю свою родину и не стану расшатывать ее организм. А кроме того, я все-таки не совсем глупа, чтобы вслух при людях говорить неподобающие слова…” – и т. д.
Он делает приятную улыбку; у него хорошие зубы. “Поговорим о ваших знакомых – с кем вы видитесь?” Я отвечаю, что почти ни с кем, большинство разъехалось, не до того было зимой, да и сейчас нет сил. Называю Елену Ивановну, так как он чуть ли не с самого начала спросил меня: “Почему вы так хлопотали за такого человека, как Плен?” Называю еще Наталью Васильевну, Белкиных, оговариваясь, что чуть ли не с год с ними не видалась. И больше ни одного имени. “А Кочуровы, это же ваши друзья: Ксения Михайловна, Юрий Владимiрович?..” – “Я там почти не бываю, люблю больше всех…” Он: “Надежду Платоновну?” Я: “Нет, ее я совсем мало знаю, а Юрий Владимiрович ученик мужа” и т. д. “Ах, Ксения Михайловна такая практическая женщина! А он уж слишком мягок, даже странно, что такие противоположные характеры сошлись. А вы знаете их друзей?” – перечисляет семью Кучерянца, Галю Уланову, которую я ни разу там не встречала.
Я объясняю, что за последние года 4 была раза два вечером, когда приезжал Юрий Александрович, а сама изредка заходила только по делу. “Ксения Михайловна любит народных и заслуженных, а я ни то, ни другое, я для нее интереса не представляю и поэтому не бываю”.
Он так много говорил об Аствацатуровых, что у меня создалось впечатление, что донос на контрреволюционные разговоры идет от Ксении. Только у них слышишь такую архиконтру, которая мне всегда казалась провокацией. Левин мне ставит ультиматум: “Мы оставляем немного народа в Ленинграде, город будет военный, но они должны быть у нас все на виду, мы должны знать об них все. Поэтому я с вами буду встречаться и в дальнейшем, и вы будете меня держать в курсе того, что говорят и думают ваши знакомые, хотя бы только Толстая и Плен, этого уже достаточно”.
Влипла! Я – сексот! Это здорово!
С час я протестовала, ссылаясь на свой прямой характер, на то, что я оскорблена, на то, что я поддерживаю знакомство с очень небольшим кругом людей, которых считаю честными и порядочными.
Ничего не помогло. Я подумала: толку они от меня не добьются, доносами и провокацией я заниматься не буду, тут хоть меня расстреляй. А ну их к черту.
Я ему это сказала (кроме последнего восклицания). “Да разве мы требуем? За ложь и провокацию вы первая будете наказаны”.
И заставил меня подписать бумажку, что, во-первых, я никому об наших свиданиях не разглашу, а затем, что я и впредь буду выполнять поручения органов НКВД. Тут я тоже долго сопротивлялась, но тщетно. Мне в конце концов стало даже смешно. Я подпишусь, черт с ними. Paris vaut bien une messe. Но кто кого обманет, еще неизвестно. Если бы передо мной встало конкретное предательство, я пойду и на высылку, на арест, на расстрел. Я себя знаю.
Кончился наш разговор в 11 часов, и я получила задание написать короткую автобиографию и характеристику Толстой и Плен.
Вышли мы вместе, он шел в НКВД, на этот раз он шел рядом со мной, и мы дружески беседовали.
Из своей биографии он сообщил, что был морским инженером-конструктором; ему 32 года, и совсем седые виски. Очень сильное кровяное давление, так что он боится за свою психику. Я ему рекомендовала пиявки поставить. “Очень тяжелая работа”. J’te crois! [Еще бы (фр.)]
Назначил мне явиться к нему 13-го в 7 часов вечера.
Пришла домой – вот я и у праздничка! Страдает ли моя совесть, чувствую ли я себя навек обезчещенной и опозоренной? Формально, внешне – да. Но внутренно ничего не ощущаю, мне смешно, и они мне смешны».

7 июля 1942 г.



«Днем я где-то моталась, затем написала на четырех страницах свою сухую автобиографию и два панегирика по полторы страницы Елене Ивановне и Наталье Васильевне и в 7 часов вечера была на Некрасовской, д. 19, комн. 13. Мой чекист в морской форме очень любезен.
Читает мои сочинения. Объясняя свою поездку в Париж леченьем детей, я написала что-то о “стрептококковой инфекции”. “Что это такое?” – спрашивает Левин. Я объясняю. “Значит, осложнение?” – говорит он. Если он не знает, что такое стрептококк, не понять ему, что я пишу и о Наталье Васильевне: “Она эгоцентрична, но не эгоистка…”
Он находит, что написано мало. Надо развить, подчеркнуть все эволюции взглядов на войну, реакцию на события, политические взгляды Н.В. [Крандиевской-Толстой] (Да, так я тебе и сказала.)
“Вот вы, например, – говорит он и делает ‘безпощадное’ лицо, что мало гармонирует с его приплюснутым коротким носом с открытыми ноздрями, – вы недавно еще восхищались Тухачевским и говорили, что, будь он во главе армии, дела бы на фронте шли иначе”.
“Я это говорила теперь?” – возмущаюсь очень искренно я (вспоминая, что правда, не так давно говорила о Тухачевском, но с кем? Вспоминать некогда, потом).
“Я это могла говорить в то время, когда Ежов, уничтоживший верхушку Красной армии, сам оказался вредителем и мог это сделать для ослабления армии и СССР”.
“Вы видите, как люди лгут и передергивают, лишь бы донести”.
Задерживает он меня недолго, опять улыбается, назначает мой следующий визит на 21 июля, прося написать побольше о Н.В. “Она поставила Толстого на ноги, без нее он никогда бы не сделался тем первоклассным писателем, каким стал”.
Я о ней писала следующее.
Прежде всего, говоря о Н.В., надо сказать, что она талантливая женщина, талантлива как писатель и поэт, талантлива в жизни.
С большим вкусом во всех родах искусства, чего нельзя сказать об Алексее Николаевиче. Она – огромное на него влияние, удерживала от срывов. Практична, но расточительна до известной степени. Патриотична в высшей степени.
Выхожу от него и иду к Птоховой.
Мучительно напрягаю память: с кем я говорила о Тухачевском? Могла говорить только с кем-то близким, нет, тут не Ксения.
Да, я сидела у круглого стола и говорила – здорово! – с Еленой Ивановной! Только с ней я откровенна была до сих пор, как с самой собой.
А он дурак! Il a donné dans le panneau [Он попал впросак (фр.)] и, желая озадачить меня своим всезнанием, открыл свои карты – разоблачил сексота.
Самое важное теперь не подать вида, что мне известны их сношения, но уж теперь меня не поймаешь. Кто бы мог думать, а? Я ведь ей рассказала все, о чем меня Левин спрашивал, что я ему говорила, одним словом, вела себя так, как должна была вести себя и она, и всякий порядочный человек. Как возможно с ее стороны другое отношение, не пойму. Мне было очень больно. Это уже предательство – и от кого?»

14 июля 1942 г.



«По радио диктор говорил о всех тех ужасах, которые несет с собой немецкое завоевание. Между прочим: удушение и уничтожение православной религии, уничтожение церквей, замена христианской религии другой, языческой?!!!! Faut avoir du toupet, tout de même [Как они все-таки нахальны (фр.)]. Надо же иметь наглость».
14 июля 1942 г.

«Мой третий визит к Левину уже окончательно меня убедил в том, что он неумен. И как это таких наивных людей там держат?
Поручить двум друзьям следить друг за другом и доносить друг на друга. К чему это привело? Lily ко мне перестала ходить, я к ней и подавно. А если бы она не была так запугана, мы бы могли попросту договориться и его разыгрывать.
Я ему написала, что о Толстой мне добавлять нечего, т.к. в течение зимы, даже с начала войны, мы совсем не видались, обе работали, а она была занята семьей. Увидались в мае, делились впечатлениями о детях, внуках; она читала мне свои стихи, прекрасные по форме и по содержанию. О политике не говорили. Н.В. страстно переживает все перипетии нашей Отечественной войны. В данный момент, при случайной встрече в Союзе писателей, она восторженно передала мне очень приятные слухи о взятии нами Лигова. Я никогда не запоминала отдельные фразы, выражения, для меня играет роль общее настроение и направление мыслей. А об этом уже я говорила.
Левин делает “безпощадное” лицо. “А почему вы о главном, о Лигове, говорите в последних строчках, это надо развить!” Я: “Вы мне сказали развить эволюцию Н.В. по порядку: что было весной, зимой и теперь. Поэтому о сегодняшней встрече я могла говорить только в конце и добавить ничего не имею, мы обе торопились по разным делам”.
“Вы уверяете, что не говорите о политике, – это неправда; все говорят о политике, а вы до сих пор влюблены в Тухачевского!” Не помню, что я ему ответила, но он потом извинялся, уверяя, что пошутил.
“Вы по вашей работе должны встречаться с военными, надо очень быть внимательной к их разговорам”. Я: “Уверяю вас, из моего длительного опыта – ни один человек, малознакомый, говоря о театральном деле, не станет говорить о политике, все осторожны”. – “Ничего подобного, при первой встрече не станет, но при второй и третьей уже станет. Надо следить, мы окружены шпионами, диверсантами, вредителями”. Я и говорю: “Я с вами не согласна, но что же – вы хозяин”.
“Безпощадное” лицо – это правильно.
Я играла в больное сердце, надо просто его разыгрывать, я думаю, это не очень трудно. Он уверяет меня, что хлопочет о моем телефоне, “для вашей общей работы, для работы у нас…”. Fat [Хлыщ (фр.)]».

22 июля 1942 г.



«Вчера, уже темнело, было около 10 часов – стук в дверь. Иду отворять: “Кто?” – “Любовь Васильевна дома?”
Приятный голос моего филёра. Я объясняю Левину, что не могла предупредить его, что не приду, рассказываю о болезни.
Провожу в столовую, где навела за эти дни порядок (мне кажется, красное дерево ему импонирует), я вообще веду с ним разговоры в светско-салонном тоне. Спрашивает адрес больницы. “Вы не хотите выпускать меня из вашего поля зрения”, – говорю я. “О да, ни в коем случае”. Просит, чтобы я, когда выйду из больницы (“поправляйтесь поскорей”), зашла на улицу Некрасова и подсунула записочку под его дверь, он там бывает почти каждый день.
Это явочная конспиративная комната для уловления душ. Очевидно, и Елена Ивановна туда ходит.
Зачем я ему? Или он так недалек, что надеется от меня получить какие-либо доносы и клеветы на моих друзей и знакомых? Он наивен. Вероятно, ему дано задание обработать какое-то количество людей, какую-то группу, к Наталье Васильевне он подойти не смеет, а через меня думает “осветить” или “просветить” писателей, артистов, которые, по его словам, со второй встречи будут мне открывать души, а он через меня вылавливать шпионов. “Мы окружены шпионами, диверсантами, вредителями, немецкими агентами”, – как-то сказал он мне, повторяя газетные статьи.
Так и лови их, а он теряет драгоценное время на мое уловление.
Когда он ушел, у меня осталось впечатление прикосновения жабы, какой-то плесени, до которой я дотронулась».

4 августа 1942 г.



«Кроме меня в палате одиннадцать баб, пролетарок. У всех дистрофия, цинга. Ноги в коричневых лиловатых пятнах. Все они завистливы до предела.
Я вошла с маленьким чемоданом, после ванны мне дали халат. Сразу же, я еще не дошла до кровати, поднялись крики: “Вот, тут с целым чемоданом пропускают, а нам и сумок пронести не дали, я уж неделю здесь лежу, халата все не дают” – и т.д.
Завидуют друг другу. Стóит одной выйти из палаты, начинают “мыть ей бока”, как выражается моя соседка, самая тихая и кроткая из баб. Но, приглядевшись и прислушавшись за эти дни, я убедилась, что все они глубоко несчастны. Почти у всех за эту зиму умерли от истощения мужья, сыновья, родные; сами пришли сюда еле живые, на костылях. Так как все проболели, или, как теперь говорят, пробюльтенели, больше двух месяцев, всех ожидает переход на третью категорию карточек, т.е. на голодный паек. А все голодны уже и сейчас, “как шакалы” (их слово). При этом никакой культуры, никакого развития, и опять-таки зависть и злоба на культуру. Они все невероятно много пьют, я думаю, не меньше пяти-шести литров за день горячей воды – это при дистрофии! Я пробовала советовать поменьше пить и высказала свои соображения на этот счет. “Ну вы культурные, вы и не пейте, а мы некультурные, жрать хочется, вот и пьем”, – злобно ответила самая озлобленная.
У всех почти корни в деревне, и о деревне говорят с любовью, красочно, образно, деревне в прошлом.
Гусева, лет 40 на вид, а может быть, и меньше, красивая женщина с глубоко сидящими синими глазами, черными бровями, каштановыми волосами, горластая. Носит золотые цыганские серьги. Из Московской губернии, из-под Подольска. “Семь человек семья была, варила во какие котлы; детям, бывало, разливаю по мисочкам. А дети хорошие, послушные, муж здоровый был мужчина, столяр-краснодеревщик. И вот теперь я одна осталась одинешенька. Муж помер с голоду под весну, один сын тоже, сыновья не родные, пасынки. Двое на фронте. Авиатехник был в Севастополе, писем давно нет. Другой танкист, в последнем письме писал из-под Вязьмы, тоже вестей нет. Дочки живы. Одна, 15 лет, в Подольске медсестрой работает, другую со школой в Токсово отправили”. У самой ноги в больших коричневых пятнах – цинга. Колени еле сгибаются. По крайней мере, раз в день, после ругани больницы за голод и т.п.: “Благодарю нашего Сталина и усё наше правительство, что поставило меня на ноги, что я поправляюсь, что столько обо мне заботы – и все безплатно”.
Другие кричат: “Какое там безплатно, а вычеты, страховка…” – etc. etc.
Их, конечно, жаль.
Но все они много богаче меня, судя по их разговорам. Это я замечала и в столовой. Для них ничего не стоит купить хлеба, зелени. У всех дома много материй. И у всех дома в коммунальных квартирах жуткое воровство, верить никому нельзя. Да и большинство из них, вероятно, охулки на руку не положат».

10 августа 1942 г.

«Сообщения Информбюро меня возмущают. Тысячеверстный фронт, немцы все углубляются на Северный Кавказ, мы пишем – уничтожено до батальона противника, 20 танков и т.п. А что вызывает у меня тошноту физическую – это открытые счета снайперов и исчисление заработанных ими мертвых душ. Мне понятен бой, геройство, уничтожение врага. Но не это вполне нерусское смакование отдельных убийств».
13 августа 1942 г.



«Наталья Васильевна недавно рассказывала мне тоже о нравах. Встречает она на Большом проспекте знакомую старушку, вдову профессора (забыла фамилию). Та плачет в три ручья: “Меня ограбили…” – “Кто ограбил?” – “Милиционер ограбил, как на большой дороге. Иду я мимо булочной Лора. Вижу: женщина продает кусок мыла, просит 200 грамм хлеба, а у меня всего-то 300. Я стою и раздумываю, нахожу, что дорого. В это время милиционер цап меня за руку: гражданка, спекулируете, идем в милицию, полу́чите 5 лет. Протесты и уверения не помогают. Отходим. “Снимай часы, дома есть еще что-нибудь? Приду к вам в семь часов”.
Наталья Васильевна пришла в ярость и повела старушку обратно, нашла милиционера. Потребовала часы. Милиционер было заартачился: “Гражданка, какое право?” Тут Наталья Васильевна начала с того, что назвала свой адрес (дом правительства) и своих соседей: Попкова, Маханова, Кузнецова, затем свой титул: жена депутата Верховного Совета. У милиционера дрожала челюсть, он посерел, дрожащими руками расстегнул браслет с часами. “А если вы попробуете прийти к гражданке в 7 часов, то все будет известно где надо, и вам не пять лет, а расстрел”.
Подобный же случай произошел с Надеждой Павловной Филипченко; ее обобрала девка-милиционерка, взяла продукты, кольцо, пришла с ней домой и еще забрала драгоценности. А Коновалова шла по Васильевскому острову от Лишева, у которого купила за 50 рублей коробку гильз для знакомого. Несла ее в портфеле. Милиционер остановил ее, велел открыть портфель, отобрал гильзы. Она пошла в участок, затем вернулась к Лишеву и с ним вместе пришла в милицию, никакие доводы не помогли, гильзы остались у милиционеров».

17 августа 1942 г.



«…По-видимому, все дело агитпропаганды на фронте в руках евреев. Фаянсон, Бродянский (агитвзвод), Подкаминер – эстрадные бригады, Шкроева – молодежный ансамбль.
Во Дворце пионеров во главе Натан, художественное руководство Гольденштейн Марии Львовны. Все они очень милые, даже внешне не с ярко выраженным типом.
А где же русские? Артисты русские, добровольцы, chair à canon [пушечное мясо (фр.)]. Им, очевидно, не доверяют. Русские мягкотелы, мягкодушны. Лозунг сегодняшнего дня: убей немцев. Убей их побольше. Это еврейский Иегова и грузинская кровная месть. С одной стороны, мы пишем: наша война не с немецким народом, который в рабстве у Гитлера. С другой – бей Гансов и Фрицев. Нелогично и неэффективно».

25 августа 1942 г.



https://www.agitka.su/old/index.php/ussr/389-gpuvmf/zentralvmf/sobsvmf/2833-gm70093
Листовка для собственных войск ВМФ 1942 г., основанная на статье в газете «Боевой путь» от 27 октября 1942 г. «Немцы режут пленных и пьют их кровь». Несмотря на то, что некоторые органы военной цензуры перепечатывать эту статью запрещали, она всё же (несколько видоизмененная) распространялась в виде вот таких листовок, а впоследствии, как факт, будто бы имевший место, приводилась в книге маршала Советского Союза К.С. Москаленко «На Юго-Западном направлении», вышедшей в 1969 г. в Москве в издательстве …«Наука».
https://www.propagandahistory.ru/2405/Nemtsy-rezhut-plennykh-i-pyut-ikh-krov--Epizod-voennoy-propagandy/
Учитывая тему, нетрудно понять, кто мог быть автором сей поделки и редактором запустившей ее в массы «красноармейской газеты».

«После посещения…в Доме Красной армии на спектакле “Русские люди” [по пьесе Константина Симонова].
Мы то и дело читаем в газетах, как два, три или пять храбрецов охраняют какой-то рубеж и гибнут, не сдаваясь и нанося огромный ущерб немцам, которые всегда в превосходящем количестве. Кто посылает на верную смерть этих людей? Сафоновы – а не это нужно. Нужно уметь побеждать. Когда Глоба, фельдшер, уходит в разведку, напевая “Соловей, соловей-пташечка”, Сафонов, посылающий его на верную гибель, говорит: “Вот как русские люди идут на смерть”».

3 сентября 1942 г.



«Вчера состоялся мой визит к Левину. Оказалось, что он должен был меня познакомить со своим заместителем, который так и не пришел. Я прождала его полчаса. Беседа наша с Левиным “протекала в самой дружеской атмосфере”, как пишется у нас в газетах про свидания Сталина с Черчиллем, а раньше с Риббентропом.
Я его спросила, почему он так быстро седеет – за наше краткое знакомство у него совсем побелели виски. “Знаете ли, время безпокойное, неприятности по работе. Вы, Любовь Васильевна, не поминайте меня лихом, вы ведь должны понять, что я выполняю поручения вышестоящих лиц; в вас заинтересованы ввиду большого круга ваших знакомств”».

7 сентября 1942 г.

«Эта заготовка дров превратилась у нас в какую-то дикую оргию. Отправили совершенно неопытных людей, мужчин и женщин, ломать двух- и даже трехэтажные дома. Много убитых, масса искалеченных. Ада Гензель, которая сейчас работает сестрой-хозяйкой в Мариинской больнице, рассказывает, что больница полна ранеными с построек. Одной сестре перерезали сухожилие – она не будет владеть ногой. При Елене Ивановне на соседней постройке двое убились насмерть.
Приходится ходить по балкам на высоте второго-третьего этажей – кто же это может?»

2 октября 1942 г.



«Утром занялась приведением в порядок шкафа с книгами по искусству. Пилила доски, чтобы сделать лишнюю полку. Стучат, Анна Ивановна говорит, что ко мне пришли из Дома Красной армии. Молодой человек в синей гимнастерке. Веду к себе в комнату. “Вы помните Левина, он в длительной командировке, – я видела Левина вчера на улице. – Я хотел бы с вами познакомиться”.
Вот те и здравствуй. Не уйдешь никуда, как мышь от кошки. А я надеялась, что обо мне забыли. Анатолий Васильевич Аксенов. Может быть, это кличка. Русский, правильные черты лица, очень глубоко в орбитах сидящие глаза, широкая нижняя челюсть, лицо умное и скорее приятное. Небольшого роста, шатен. Не помню, на какой мой вопрос он ответил мне следующее: “Против вас мы абсолютно ничего не имеем, мы знаем вас как человека большой культуры, и вы сами знаете, как мало таких осталось, человека приятного, подлинно советского, с вами также хочет познакомиться наш начальник. Нам интересно, чтобы вы следили за вашими знакомыми, в частности за Кочуровым, чтобы кто-нибудь не возымел на него дурного влияния. Я слышал песни Кочурова, они очень патриотичны, но мало ли: человек может поколебаться, подпасть под дурное влияние. Постарайтесь побывать у Кочурова. Нас интересует Плен. Что делает Толстая? Значит, активная общественница?”
Просил разрешения заходить еженедельно. Я опять ему говорила, что толку от меня никакого не может быть, вижусь я с очень немногими, все поразъехались, перемерли и т.д.
“Мы не собираемся и не рассчитываем хватать звезд с неба, нам совершенно достаточно того, что вы сообщаете”.
Он гораздо умнее и приятнее Левина; “безпощадного” лица не делает, следователя не изображает, просто беседует.
Странная у меня роль».

4 октября 1942 г.

«Вчера, ровнехонько в 10 часов утра, как было условлено, явился мой новый “друг” Аксенов. На этот раз в штатском пальто. Попросил записать ему мои впечатления о посещении Кочуровых. Я написала следующее:
“Была после долгого перерыва у Кочуровых. Нашла в настроении всего семейства большой сдвиг. Если прежде, год тому назад, изредка проскальзывали упадочнические настроения, то теперь я не заметила этого совсем. Царит бодрое настроение. Не знаю, влияние ли здесь патриотизма Юрия Владимiровича или духа Дома Красной армии, но перемена большая. Юрий Владимiрович играл мне свои песни. Человек, который пишет такие подлинно вдохновенные патриотические вещи, не может быть неискренним”.
Аксенов поинтересовался, о чем говорили. Всех интересовало постановление об отмене полковых комиссаров.
“Припишите, пожалуйста, какую оценку высказывали, нам очень интересно, положительно ли отнеслись”.
Ну, конечно, я написала, что отношение положительное, что единоначалие улучшит маневренность армии и т.д.
Не стану же я писать, что это “американский орех”, как сказал Кочуров, что все это время в Москве шли совещания с англичанами и американцами и что, очевидно, это постановление вызвано требованием союзников».

12 октября 1942 г.

«Прочла сегодня речь Сталина 6 ноября. Как глупо, ни одной умной мысли. Почему мы не можем справиться с немцами? Потому что нет второго фронта. А что же мы делали 25 лет, твердя, что мы в капиталистическом окружении и что мы такую армию готовим, которая со всем мiром справится? Немцев три миллиона на нашем фронте, а почему у нас нет этих миллионов и немцы везде с превосходящими силами и всюду их больше, чем нас.
С чем мы пришли к 25-й годовщине – с одной Московией Ивана Грозного. Все потеряли. И все шумим, и все хвастаемся, и удерживаем их только пушечным мясом. Полная бездарность командования, никакой инициативы. И эти средневековые битвы в городах. Допустить врагов в город – и потом драться по лестницам и чердакам. Это война не культурных людей, не стратегов, а просто мужиков. Лупи оглоблей; Севастополь – крепость, но как можно Царицын защищать только грудами тел? Без толку – Сталинград, очевидно, будет взят. А сколько народу там поляжет. Господи, Господи, сжалься над нашей несчастной страной.
Колосова рассказала, что их батальон, стройконтора, будет восстанавливать все Царские гробницы в Петропавловской крепости и также гробницу Кутузова в Казанском соборе!»

10 ноября 1942 г.



«…Зоя Аристарховна, рассказала удивительную историю: ее брат работал где-то за Невой, приходилось делать ежедневно двенадцать километров пешком, что совершенно его изнурило при голоде прошлой зимы. Работать он больше не мог, забрал на заводе свои вещи и побрел домой. К Литейной он шел по льду, по Неве. Узел с вещами перетягивал его, он несколько раз падал, с трудом подымался. Наконец упал и встать уже не смог. Его догоняет женщина с санками, груженными дровами, на которых посажены двое детей. “Что ж это вы, гражданин, так и замерзнуть можно, вставайте, давайте вещи на воз, вам их не донести”. Поставила его на ноги и поехала дальше. Но ему и без узла было трудно, опять упал, встать не было сил. Женщина довезла свой воз до берега, вернулась за ним, повела. Вышли на берег, она усадила его вместе с детьми на дрова, повезла. У него кружилась голова, он упал с саней. Тогда женщина привязала его веревкой к саням и повезла на Чайковскую, 56 (это у Таврического сада), сама же она жила на б[ывшей] Захарьевской. Привезла, отвязала и исчезла в зимних сумерках. Женщина была маленькая и худенькая».
6 декабря 1942 г.

«Убита вдова Еремея Лаганского. Снаряд попал в ее квартиру, там же взорвался. От нее нашли одну ступню. Дочка была с подругой в кино, по возвращении нашла этот ужас.
Сам Лаганский умер в этом году от язвы в желудке.
Не Распутин ли ему мстит за свою раскопанную поруганную могилу».

Журналист Еремей Миронович Лаганский/Магазинер (1887–1942) после февральского переворота участвовал в розысках могилы Г.Е. Распутина и уничтожении его тела:
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/170254.html
15 декабря 1942 г.

«Сегодня мне минуло 63 года. Никогда я не думала, что так заживусь. 63 года – как это много и как это мало. Только начинаешь понимать – и finita la comedia».
22 декабря 1942 г.

«Мои соседки спасают меня от голодной смерти. Анна Ивановна принесла мне сегодня целый литр солодового молока, причем я беру пока в долг за неимением денег. Ольга Андреевна угостила тарелкой пшенной каши. Это пустяки, казалось бы, в обыкновенное время. А сейчас это спасение, потому что я очень голодаю. […]
Я подметаю со стола все до единой крошки хлеба и съедаю их. Очевидно, отсутствие запасных жиров в организме дает себя знать. Обидно будет не пережить зимы. Сожгут все мои анналы. Бодрись, мать моя, бодрись».

25 декабря 1942 г.


Л.В. Шапорина «Дневник». Т. 1. М. 2017.


Продолжение следует.

АННА ВЫРУБОВА И ЦАРСКАЯ СЕМЬЯ (10)




Крушение (окончание)


«Когда пришла в себя, – вспоминала А.А. Вырубова, – вокруг была тишина и мрак. Затем послышались крики и стоны придавленных под развалинами вагонов раненых и умирающих. Я сама не могла ни пошевельнуться, ни кричать; на голове у меня лежал огромный железный брус, и из горла текла кровь. Я молилась, чтобы скорее умереть, так как невыносимо страдала.
Через некоторое время, которое казалось мне вечностью, кто-то приподнял осколок, придавивший мне голову, и спросил: “Кто здесь лежит?”. Я ответила. Вслед за этим раздались возгласы; оказалось, что нашел меня казак из конвоя Лихачев. С помощью солдата железнодорожного полка он начал осторожно освобождать мои ноги; освобожденные ноги упали на землю – как чужие. Боль была нестерпима. Я начала кричать. Больше всего я страдала от сломанной спины.
Перевязав меня под руки веревкой, они начали меня тащить из-под вагонов, уговаривая быть терпеливой. Помню, я кричала вне себя от неописуемых физических страданий. Лихачев и солдат выломали дверь в вагоне, переложили меня на нее и отнесли в маленькую деревянную сторожку неподалеку от места крушения. Комнатка уже была полна ранеными и умирающими. Меня положили в уголок, и я попросила Лихачева позвонить по телефону родителям и Государыне» («Верная Богу, Царю и Отечеству». С. 82).
«Обморочное состояние прошло скоро, – читаем в других воспоминаниях Анны Александровны. – Но всё мое тело было сковано обломками дерева и железа, большой стальной болт давил мое лицо, рот был полон крови, я не могла произнести ни звука. В этом ужасном положении я могла только молить Бога послать мне скорую смерть. Трудно было представить себе, что человеческое существо может вынести такие страдания и продолжать жить.
Мне казалось, что безконечно много времени прошло, когда вдруг я перестала чувствовать тяжесть на лице и услышала ласковый голос: “А здесь кто лежит?” Мне удалось прошептать свое имя, вызвавшее возгласы удивления и ужаса, и спасательная бригада стала освобождать мое измученное болью тело из-под частей разбитого вагона. Поддев ремни под мои руки, осторожно и мягко меня подняли и положили на ровную землю. Я узнала одного из спасавших меня – это был казак из специальной Императорской охраны, прекрасный человек по имени Лихачев, другой был солдат железнодорожного батальона.
Здесь я опять потеряла сознание. Сорвав двери вагона, мои спасатели уложили меня на них и понесли в ближайшую избу, уже полную раненых и умирающих. Придя в себя, я шепотом просила Лихачева протелефонировать моим родителям в Петербург и Их Величествам во Дворец. Милый человек сейчас же выполнил мою просьбу» («Неопубликованные воспоминания А.А. Вырубовой» // «Новый Журнал». № 131. Нью-Йорк. 1978. С. 156).
В мемуарах сына командира Собственного ЕИВ конвоя графа А.Н. Граббе приводятся неопубликованные мемуары последнего, в которых упоминается имя спасителя Анны Александровны – но не «казака Лихачева», а урядника Лазарева. Именно он, говорится там, «услышав стоны, достал из-под вагона Вырубову и помог доставить ее в Царское Село. Урядника поблагодарили, хорошо наградили». Впоследствии А.А. Вырубова хлопотала о производстве своего благодетеля в офицеры, на почве чего с графом А.Н. Граббе у нее даже был конфликт (П.А. Граббе «Окна на Неву. Мои юные годы в России». СПб. 1995. С. 131)
Сам граф А.Н. Граббе, известный своей склонностью к адюльтеру, принадлежал к тем, кто, боясь общественного мнения, не жаловал Г.Е. Распутина. Согласно воспоминаниям его сына, осенью 1914 г. Императрица, узнав о болезни старшего сына Александра Николаевича – умственно отсталого Жоржа, «через посредника дала понять, что отцу было бы хорошо встретиться с Распутиным и попросить его помочь. Несмотря на то, что отец знал, сколь сильна была вера Александры Феодоровны в целительную силу старца, […] он не проявил желания встретиться с ним. Слишком велика была опасность того, что его общение с Распутиным не останется незамеченным» (Там же. С. 40-41, 130-131).
Это малодушие и боязнь общественного мнения привела А.Н. Граббе в конце концов к предательству Государя в февральские дни 1917 г.



Граф Александр Николаевич Граббе (1864–1947), генерал-майор Свиты ЕИВ, командующий (со 2 января 1914 г.) Собственным Конвоем Его Величества. После февральского переворота выехал на Кавказ. В эмиграции в Константинополе, Германии и Монте-Карло. В 1940 г. перебрался в США. Там его наследники выпустили его книгу «The Private World of the Last Tsar in the Photographs and Notes of General Count Alexander Grabbe». Edited by Paul Grabbe and Beatrice Grabbe. Boston and Toronto: Little, Brown and Co., 1984.

У Вырубовой, сообщали газеты, «раздроблены обе ноги и смята грудная клетка; у находившейся вместе с ней сестры милосердия г-жи Л-ой также повреждены ноги» («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 3 января. С. 1).
«…Находившаяся в вагоне I класса фрейлина Ея Величества А.А. Вырубова, выброшенная силой столкновения из вагона, получила переломы обеих ног, сотрясение мозга и сильные ушибы позвоночника […] Вслед за катастрофой А.А. Вырубова, в виду ее крайне тяжелого состояния, вызывающего неимоверные страдания, была бережно перенесена в ближайший сторожевой пост» («Крушение пассажирского поезда на М.-В.-Рыбинской жел. дор.» // «Биржевые Ведомости». № 14588. Утр. вып. Пг. 1915. 3 января. С. 2).
«У нее были переломаны обе ноги, она страшно кричала от нестерпимых болей, так как, кроме того, у нее был измят живот, ее с трудом вытащили из-под обломков», – так описывал состояние Анны Александровны очевидец, видевший ее в сторожке на 6-й версте (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 480).
«Однажды на Рождестве 1914 года, – вспоминала дочь Лейб-медика Е.С. Боткина, – мой отец как-то особенно долго говорил по телефону и сам звонил куда-то и, наконец, выйдя из кабинета, сказал мне: “Сейчас было крушение шестичасового поезда, очень много пострадавших, между прочим Анна Александровна Вырубова”» (Т. Мельник (рожденная Боткина) «Воспоминания о Царской Семье и Ее жизни до и после революции». С. 20).
«Вскоре, – утверждал В.Ф. Джунковский, – из Царского Села по повелению Императрицы прибыла женщина-врач княжна Гедройц, главный врач Царскосельского лазарета Императрицы. Осмотрев Вырубову, она нашла ее состояние настолько тяжелым, что просила немедленно вызвать ее родителей, так как, по ее мнению, Вырубовой осталось жить всего несколько часов, и поэтому перевозить ее в госпиталь не имело уже смысла» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 480-481).
Вполне созвучными с воспоминаниями шефа жандармов были показания ЧСК в 1917 г. директора Департамента полиции А.И. Белецкого, утверждавшего, что княжна В.И. Гедройц оказала «на месте катастрофы первую медицинскую помощь пострадавшей» (С.П. Белецкий «Григорий Распутин» // «Григорий Распутин. Сб. исторических материалов». Т. 1. М. 1997. С. 14).
Правдой в приведенных «свидетельствах» является только посылка Государыней на место крушения В.И. Гедройц. Что касается инициативы вызова родителей раненой, приписываемой княжне, то это ложь, призванная задним числом обелить эту весьма сомнительную личность:

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/368187.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/368504.html
https://sergey-v-fomin.livejournal.com/368884.html

Как мы уже знаем, отнюдь не княжна Гедройц, а сама Вырубова, когда ее перенесли в сторожку, попросила помогавшего ей конвойца позвонить родителям.
Однако наиболее циничным здесь является слово вскоре. Чтобы вполне оценить его, вновь обратимся к воспоминаниям Анны Александровны:
По ее словам, уже упоминавшийся казак из Царского Конвоя «привел ко мне хирурга, вызванного на место катастрофы, который наскоро осмотрел меня и сказал: “Не безпокойте ее, она умирает”. С этими словами он пошел к другим, менее безнадежным раненым. Но верные солдаты остались при мне. Став на колени, они старались распрямить мои раздавленные и поломанные ноги и спину и вытирали кровь, выступавшую на губах. Около двух часов [sic!] прошло, пока прибыл другой врач, на этот раз это была доктор Гедройц, под руководством которой Императрица, Ее Дочери и я проходили курс сестер милосердия. Я с ужасом смотрела на эту женщину, зная, что ее чувства по отношению ко мне были далеко не дружескими. Поверхностно осмотрев мою раненую голову, она небрежно сказала что-то о безнадежности положения и отошла, ничего не сделав для облегчения страданий» («Неопубликованные воспоминания А.А. Вырубовой» // «Новый Журнал». № 131. Нью-Йорк. 1978. С. 156).
В первоначальных воспоминаниях содержатся некоторые дополнительные подробности: «Четыре часа я лежала умирающей на полу без всякой помощи. Прибывший врач, подойдя ко мне, сказал: “Она умирает, ее не стоит трогать!” Солдат железнодорожного полка, сидя на полу, положа мои сломанные ноги к себе на колени, покрыл меня своей шинелью (было 20 градусов мороза), так как шуба моя была изорвана в куски. Он же вытирал мне лицо и рот, так как я не могла поднять рук, а меня рвало кровью. Часа через два появилась княжна Гедройц в сопровождении княгини Орловой. Я обрадовалась приходу Гедройц, думая, что она сразу мне поможет. Они подошли ко мне; княгиня Орлова смотрела на меня в лорнетку, Гедройц пощупала переломленную кость под глазом и, обернувшись к княгине Орловой, произнесла: “Она умирает”, – и вышла. Оставшись совершенно одной, так как остальных раненых уносили, я только молилась, чтобы Бог дал мне терпение. Только около 10 часов вечера по настоянию генерала Ресина, который приехал из Царского Села, меня перенесли в вагон-теплушку какие-то добрые студенты-санитары» («Верная Богу, Царю и Отечеству». С. 82-83).
Дама с лорнеткой была никто иная как княгиня О.К. Орлова, содержавшая, начиная с 1914 г., свой лазарет в Царском Селе («Огонек». 1914. № 39. 28 сентября. С. 6) и, выходит, дружившая с княжной В.И. Гедройц.
Это был, кажется, звездный час Ольги Константиновны: женщина, стоявшая, по ее мнению, на ее пути к вожделенной цели (быть рядом с Государыней), лежала поверженной перед лицом, казалось, неизбежной смерти.
Имея в виду этот эпизод, Э.С. Радзинский пишет: «Обе фрейлины могли быть довольны. Они поверили: всемогущей Подруги более не существовало...» (Э.С. Радзинский «Распутин: жизнь и смерть». С. 324). (Бедный Эдвард Станиславович: в его представлении всякая женщина, от случая к случаю имевшая возможность видеть Императрицу, уже являлась фрейлиной.)



Савелий Сорин. Портрет княгини Ольги Константиновны Орловой. 1917 г. Бумага на коленкоре, карандаш, сангина, белила. Государственный Русский музей в Петербурге.

С получением сведений о катастрофе, генерал В.Ф. Джунковский, по его словам, «отправился на Императорскую ветку, откуда должен был отойти поезд к месту катастрофы. Было уже темно, когда я прибыл на место, горели костры, при свете которых и производились работы. Среди тяжело раненых оказалась А.А. Вырубова, которую отнесли в ближайшую будку стрелочника. […] В этой же сторожке, рядом, в другой каморке, лежал раненый конвоец, тоже очень тяжело [Сотник В. Белый. – С.Ф.]. Остальных раненых отправили уже в другие места, больницы и приемный покой. […] Обозревая место катастрофы и проверяя работу подведомственных мне чинов, я был весьма неприятно поражен отсутствием должной распорядительности с их стороны и не мог не обратить также внимание на полную растерянность со стороны служебного персонала дороги, отсутствие медицинской помощи и медикаментов» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 480-481). Дальнейший текст, к сожалению, оборван публикаторами. За приведенными нами словами следует знак лакуны.
Присутствие генерала В.Ф. Джунковского было отмечено и А.А. Вырубовой в момент, когда ее перенесли в теплушку: «Я видела в дверях генерала Джунковского, и когда меня положили на пол в вагоне, пришли мои дорогие родители, которых вызвали на место крушения. Папа плакал» («Верная Богу, Царю и Отечеству». С. 83).



А.А. Вырубова со своим отцом А.С. Танеевым.

«Через четыре часа после крушения, около десяти часов вечера, – вспоминала Анна Александровна. – мне была оказана первая помощь. Из Дворца приехал генерал Ресин [1] с распоряжением Их Величеств сделать для меня всё возможное. По его приказу, меня опять уложили на носилки и перенесли в санитарный вагон, наскоро сооруженный из товарного. К этому времени из С.-Петербурга подоспели мои бедные родители. Помню только, как они плакали и блаженное чувство, испытанное мною, когда в мой пересохший рот влили ложку бренди» («Неопубликованные воспоминания А.А. Вырубовой» // «Новый Журнал». № 131. Нью-Йорк. 1978. С. 156-157).
[1.] Генерал-майор Алексей Алексеевич Ресин (1866 – после 1917) – выпускник Нижегородского графа Аракчеева кадетского корпуса, Павловского училища. Служил в 65-м пехотном Московском и Л.-Гв. Финляндском полках Полковник (1908) Командующий Собственным ЕВ Сводным пехотным полком (1914-1917). Генерал-майор (1914) с зачислением в Свиту. Постоянно находился в Царском Селе. В дни февральского переворота принимал меры по защите Царской Семьи, находившейся в Александровском Дворце, от мятежников. Заменял арестованного временщиками и.д. Дворцового коменданта генерал-майора П.П. фон Гротена. Уволен «за болезнью» (28.5.1917).

«Родители Вырубовой, Танеевы, – подтверждал и В.Ф. Джунковский, – приехали при мне, а затем пришел поезд с санитарным вагоном и с повелением Императрицы перевезти А.А. Вырубову в Царское Село» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 481).
Таким образом, если бы не Государыня и не генерал А.А. Ресин, доверенное Ее лицо, Вырубову оставили бы умирать в сторожке, т.к., по мнению В.И. Гедройц, она была нетранспортабельна.
Алексей Алексеевич Ресин, если вспомнить посещение Государыней Москвы в декабре 1914 г., резал правду-матку, не взирая на лица. Вполне вероятно, что и тут он изронил свое «золотое слово».
Всё вдруг резко изменилось. «Вновь появилась Гедройц, – вспоминала А.А. Вырубова, – она вливала мне по капле коньяку в рот, разжимая зубы ложкой, и кричала в ухо: “Вы должны жить!” Но я теряла силы, страдала от каждого толчка вагона, начались глубокие обмороки» («Верная Богу, Царю и Отечеству». С. 83).
«Вытащенная казаком Конвоя Его Величества из-под обломков вагона, – писал генерал А.И. Спиридович, – она пролежала несколько часов в железнодорожной сторожке, и была перевезена в Царское Село» (А.И. Спиридович «Великая война и февральская революция. 1914-1917». Т. 1. С. 85).
Согласно записям в Царском дневнике, А.А. Вырубова «около 10 ¼ привезена сюда и доставлена в Дворцовый лазарет. Поехал туда в 11 час. Родители прибыли с нею. Позже приехал Григорий».
Гоф-фурьерский журнал (2 января): «В 9 часов с четвертью вечера Ея И[мператорское] В[еличество] с В[еликими] К[няжнами] Ольгой и Татьяной Николаевной имели выезд в лазарет при Дворцовом госпитале. Из лазарета Е[я] В[еличество] с Их Высочествами проехали на Царскосельский вокзал для встречи госпожи Вырубовой, пострадавшей при крушении поезда на 6-й версте от Петрограда. С вокзала Е[я] В[еличество] с госпожой Вырубовой в санитарном моторе № 1, а Их Высочества в Собственном моторе проследовали в лазарет при Дворцовом госпитале» («Хроника великой дружбы. Царственные Мученики и человек Божий Григорий Распутин-Новый». СПб. 2007.С. 174).
Таким образом, перевозка произошла через 4 с половиной часа после катастрофы!!!
Переводя эти факты на юридический язык, речь можно вести о неоказании помощи в обстоятельствах, когда человеку угрожает смертельная опасность. Причем формулировка эта применяется даже не столько к тем, кто по долгу службы должен был оказывать помощь (медикам, например), но и вообще ко всем оказавшимся рядом людям.
Княжна В.И. Гедройц была опытным врачом: во время Русско-японской войны 1904-1905 гг., в которой она участвовала в качестве хирурга санитарного поезда Российского общества Красного Креста и председателя Общества врачей Передовых дворянских отрядов, Вера Игнатьевна, несомненно, видывала и не такие виды. Так что растеряться, например, она не могла.
«На войне Вера Игнатьевна не только разработала новые методы лечения в новых условиях войны, но также организовала лечебную работу в меняющихся условиях боевой обстановки. […] В ходе Мукденского сражения […] стали поступать первые больные, госпиталь работал круглосуточно, лично Верой Гедройц проведено более ста операций. […] …На исходе Мукденского сражения возникла угроза окружения лазаретов, врачебный совет принял решение не оставлять раненых и попытаться их эвакуировать. Отступление прошло успешно, последним под вражеским обстрелом ушёл поезд под руководством Веры Игнатьевны. […] С войны она увезла две награды: золотую медаль “За усердие” на Анненской ленте, полученную 18 января 1905 г. за деятельность во время боёв при Шахе, и серебряную медаль “За храбрость” на Георгиевской ленте, врученную лично генералом Н.П. Линевичем 11 марта 1905 года за героические действия по спасению раненых в ходе Мукденского сражения. 16 мая 1905 г. ей также присуждена серебряная медаль Красного Креста»:

https://ru.wikipedia.org/wiki/Гедройц,_Вера_Игнатьевна


А.А. Вырубова и княжна В.И. Гедройц в Царскосельском Дворцовом лазарете.

Итак, еще раз подчеркнем, меры были приняты только после того, как о случившемся узнала Государыня.
Корреспондент «Биржевых ведомостей» сообщал: «В 9 час. вечера из Царского Села прибыл экстренный поезд с Императорским багажным вагоном, в который и были перенесены носилки с А.А. Вырубовой. В этом же вагоне поместились сопровождавшие А.А. Вырубову отец ее д.т. сов. А.С. Танеев с супругой, почетный Лейб-медик, окружной инспектор д.с.с. А.А. Двукраев и старш. врач-ординатор Дворцового госпиталя княжна В.И. Гедройц» («Крушение пассажирского поезда на М.-В.-Рыбинской жел. дор.» // «Биржевые Ведомости». № 14588. Утр. вып. Пг. 1915. 3 января. С. 2).
«Ее с разбитой головой, со сломанными ногами, – вспоминала дочь Г.Е. Распутина, – доставили в лазарет в Царском Селе. Врачи заявили, что никакая операция невозможна, потому что она ее не перенесет. Государыня не оставляла Своей подруги. Она Сама перевезла ее на санитарном автомобиле в лазарет и ухаживала за ней, как за любимым ребенком» («Дорогой наш Отец». С. 112).
«Императрица была потрясена», – писал П. Жильяр. Она «в этом несчастии видела новое доказательство судьбы, ожесточенно преследовавшей, как Она была в том убеждена, всех, кого Она любила» («Император Николай II и Его Семья. По личным воспоминаниям П. Жильяра». С. 90-91).
«…Вырубова была из наиболее пострадавших, – отмечала в мемуарах дочь Лейб-медика Татьяна Боткина, – ссадины были по всему телу и на голове, но, главное, было переломлено бедро, на всю жизнь сделавшее ее калекой. Другой, сильно пострадавший, был учитель рисования той гимназии, где я училась. Их обоих, по распоряжению Ея Величества, положили в отдельные палаты Собственного Ея Величества лазарета» (Т. Мельник (рожденная Боткина) «Воспоминания о Царской Семье и Ее жизни до и после революции». С. 20).
Гимназический «учитель рисования» – это Иван Богданович Стреблов (1875–1951), в 1894-1901 гг. учившийся в Императорской Академии художеств, ученик И.Е. Репина.



И.Б. Стреблов.

Звание художника он получил за картину «Суд над еретиком». В Царском Селе, где Иван Богданович жил с семьей, у него была мастерская-школа, в которой учились одаренные молодые люди. Будучи художником-портретистом, он написал более 3 тыс. портретов писателей, художников и общественных деятелей. В пореволюционные годы в Доме творчества писателей в Царском Селе висело немало портретов его кисти.
В письмах Императору Государыня не раз упоминала имя художника. (27.3.1916): «После обедни должна […] посмотреть некоторые картины Стреблова, переодеться и поехать в лазарет Большого Дворца…» (8.4.1916): «Посылаю тебе “набросок” Бэби, чтоб он был с Тобой в Ставке, после можно будет его немножко подправить, – посылаю Тебе, милый, снимки, сделанные Стребловым». (10.4.1916): «Как Тебе нравится портрет Алексея, набросок Стреблова
Художник написал несколько портретов для Галереи Георгиевских кавалеров, которую предполагалось размесить в Ратной палате в Царском Селе, где должен был открыться Музей Великой войны. Написанные им портреты находились в собственности Императора Николая II.
После революции Иван Богданович организовал студию изобразительных искусств для воспитанников детских домов. Сестра художника Анна Богдановна Кузьмина (1879–1974), воспитанница Смольного института, была классной надзирательницей в Мариинской женской гимназии (1916), преподавала там музыку и немецкий язык. Среди ее учеников был будущий композитор Дмитрий Алексеевич Толстой, сын известного писателя. Один из сыновей Ивана Богдановича – Всеволод (1914–1971) стал художником; другой, Павел (1912–1984) – писателем. В одном из его стихов есть такие строчки:

Мiр Царскосельский
Равен древним мифам.

В 1941 г. И.Б. Стреблов вместе с женой, детьми сестрой и ее мужем были «насильственно» (как утверждали они) эвакуированы немцами из Пушкина. Чудом оставшись в живых, пройдя через германский лагерь, они, через Гатчину и Тарту, оказались в эстонской Пайде, где и осели.
Документы о творческой деятельности художника (фото его и репродукции его картин, документы и письма) хранятся ныне в Центральном Государственном архиве литературы и искусства С.-Петербурга (ф. 650).



Некоторые из портретов Георгиевских кавалеров, написанных И.Б. Стребловым в 1915-1916 гг., выставлены в современной музейной экспозиции в Царском Селе.

В.И. Чеботарева, старшая сестра лазарета, в который поместили художника, занесла в свой дневник: «2-го января я вечер была дома, дежурила графиня. В одиннадцатом часу позвонил М.Л. Слышал о страшной катастрофе – Вырубова тоже пострадала, кажется, ноги отрезаны, “повезли к вам в лазарет”. Как стало жутко, и первая мысль: “Господи, избавь Государыню от этого нового горя потерять близкого любящего человека!” Кинулась в лазарет. Направо, в конце коридора, на носилках стонал пострадавший художник Стреблов, подле возились Эберт, Мухин; Вера Игнатьевна была налево, в Императорской комнате.
Оказывается, как только дали знать Императрице о несчастьи, Она собрала все Свои силы и поехала. Присутствие духа поразительное. Помогала выносить всех, Сама всем распоряжалась, устроила ей кровать в Своей комнате, нашла силы приласкать расплакавшуюся Грекову
[2]. По телефону сказали, что ноги уже обе отрезаны. Императрица погладила Грекову по голове, поцеловала и сказала: “До последней минуты Я всегда надеюсь и еще не верю, Бог милостив”.
Около 10-ти часов привезли. Каким-то чудом Вера Игнатьевна оказалась во встречном поезде, наткнулась на Сабурова, кричавшего: “Аня Вырубова искалечена, не могут вытащить из-под вагона!” Два часа стояла подле нее на снегу и помогала отвезти к нам. Страдания невероятные. Осмотреть ее не удается – кажется, сломан крестец – при малейшей попытке дотронуться – нечеловеческий стон, вой.
Коридоры полны народа, тут и Воейков, флигель-адъютант, Комаров, масса придворных, старики Танеевы бродят растерянные, не отказались всё же закусить. Татьяна Николаевна, нежно взяв под руку старуху Танееву, прошла с ней по коридору, заплаканная» (В. Чеботарева «В Дворцовом лазарете в Царском Селе. Дневник: 14 июля 1915 – 5 января 1918». Публ. В.П. Чеботаревой-Билл. Прим. Д. Скалона // «Новый Журнал». № 181. Нью-Йорк. 1990. С. 180-181).

[2.] Ольга Порфирьевна Грекова – старшая сестра лазарета, дочь донского казачьего генерала, не раз упоминается в письмах Государыни и Ее Дочерей. В 1918 г. вышла замуж за полковника (1915) барона Дмитрия Фердинандовича Таубе (1876–1933). Будучи офицером Л.-Гв. 1-го Стрелкового ЕИВ полка, он был ранен и лежал в лазарете Ея Величества. В 1918-1926 гг. служил командиром в РККА. Скончался в Царском Селе, похоронен в фамильном склепе на лютеранском участке Казанского кладбища в Петербурге. Их единственная дочь Марина (1923–1987) в 1941 добровольцем ушла на фронт.


Владимiр Александрович Комаров (1861–1918) – после окончания Пажеского корпуса (1881) выпущен прапорщиком в Л.-Гв. Преображенский полк. Полковник (1899). Командир Сводно-гвардейского батальона, флигель-адъютант (1906). Командир Л.-Гв. Собственного Его Величества Сводного пехотного полка с зачислением в Свиту ЕВ. Генерал-майор (1907). Начальник Петроградского Дворцового управления (1914). Генерал-лейтенант (1916). В сентябре 1918 г. стал одним из первых заложников Петрочека. Расстрелян во время красного террора.

«Помню, – писала Анна Александровна, – как меня пронесли через толпу народа в Царском Селе, и я увидела Императрицу и всех Великих Княжон в слезах. Меня перенесли в санитарный автомобиль, и Императрица сейчас же вскочила в него; присев на пол, Она держала мою голову на коленях и ободряла меня; я же шептала Ей, что умираю. По приезде в лазарет Гедройц вспрыснула мне камфору и велела всем выйти. Меня подняли на кровать; я потеряла сознание.
Когда я пришла в себя, Государыня наклонилась надо мной, спрашивая, хочу ли я видеть Государя. Он пришел. Меня окружали Их Величества и Великие Княжны. Я просила причаститься, пришел священник и причастил меня Св. Таин. После этого я слышала, как Гедройц шепнула, чтобы шли со мной прощаться, так как я не доживу до утра.
Я же не страдала и впала в какое-то блаженное состояние. Помню, как старалась успокоить моего отца, как Государь держал меня за руку и, обернувшись, сказал, что у меня есть сила в руке…» («Верная Богу, Царю и Отечеству». С. 83-84).
«В конце пути, в Царском Селе, – читаем в других воспоминаниях А.А. Вырубовой, – я, как сквозь туман, увидела Императрицу и четырех Великих Княжон – Они вышли встретить поезд. На Их лицах можно было прочесть глубокое сочувствие и горе. Когда Они склонились надо мной, я нашла в себе силы прошептать: “Я умираю”. Я верила этому – так сказали врачи, и об этом же говорила страшная боль. Ужасным испытанием было перемещение из вагона в карету скорой помощи. Сквозь помутненное сознание я знала, что моя голова лежит на коленях Государыни; как сквозь сон я слышала, как Она просила меня быть мужественной. После этого наступила тьма.
Я очнулась в кровати, уже не чувствуя боли. Государыня, дежурившая возле меня вместе с моими родителями, спросила, хочу ли я видеть Государя. Конечно, я сказала, что хочу. Когда Он вошел и протянул мне руку, я сжала ее. Доктор Гедройц, в ведении которой была моя палата, попросила всех удалиться: она была уверена, что я не доживу до утра. Положение так безнадежно? – спросил Император. – Но у нее есть еще сила в руках”» («Неопубликованные воспоминания А.А. Вырубовой» // «Новый Журнал». № 131. Нью-Йорк. 1978. С. 157).



Августейшие сестры милосердия перевязывают раненого.

При описании этих событий в мемуарах генерала В.Ф. Джунковского происходит очередная, незаметная для невнимательных читателей, шулерская подмена: «Вырубову перевезли в Царское Село, поместили в госпиталь для раненых Имени Императрицы, она была обставлена самым внимательным, заботливым уходом, благодаря чему она осталась жива» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 481).
Получается, что тяжко раненая Вырубова, которая с минуты на минуты должна была умереть, вдруг исцеляется благодаря «самому внимательному, заботливому уходу» под руководством той же Гедройц. Мы же, читая о «заботливом уходе», не забудем того так и оставшегося, к сожалению, безымянным солдатика, укрывшего Анну Александровну своей шинелью и вытиравшего ей лицо и рот от вытекавшей оттуда крови.
Мужички в серых шинелях и …врачи. Императрица и …княжна.
Позднее Гедройц распространяла среди знакомых выгодную ей версию. В присутствии Государя и Г.Е. Распутина на вопрос, выживет ли Вырубова, она будто бы изрекла: «Будет, я ее спасу».
При этом Император, улыбнувшись, имея в виду находившегося тут же Г.Е. Распутина, якобы заметил: «Всякий по-своему лечит» (В. Чеботарева «В Дворцовом лазарете в Царском Селе. Дневник: 14 июля 1915 – 5 января 1918». Публ. В.П. Чеботаревой-Билл. Прим. Д. Скалона // Новый журнал. № 181. Нью-Йорк. 1990. С. 181).



Продолжение следует.

АННА ВЫРУБОВА И ЦАРСКАЯ СЕМЬЯ (11)




Григорий Ефимович пришел


Прежде чем рассказать об этом важном моменте не только в жизни Анны Александровны, но и всей Царской Семьи, обратимся к версии С.П. Белецкого, как к наиболее сильно повлиявшей на все дальнейшие интерпретации этого случая не только позднейшими исследователями, но даже и мемуаристами-современниками.
В своих письменных показаниях ЧСК Степан Петрович утверждал (20.7.1917): «…При одном из моих разговоров с Распутиным о Вырубовой, когда я касался железнодорожной катастрофы, жертвой которой она явилась, Распутин с большими подробностями и с видимою откровенностью рассказал мне, что своим, по выражению Распутина, воскрешением из мертвых Вырубова обязана исключительно ему. По словам Распутина, несчастный случай с Вырубовой произошел в период сильного гнева на него со стороны Государя, после одного из первых докладов о нем ген. Джунковского по оставлении мною должности директора Департамента полиции и поэтому сношения Распутина с Дворцом были временно прекращены.
О несчастном случае с Вырубовой Распутин узнал только на второй день, когда положение ее было признано очень серьезным и она, находясь всё время в забытьи, была уже молитвенно напутствована глухой исповедью и причастием Св. Таин. Будучи в бредовом горячечном состоянии, не открывая всё время глаз, Вырубова повторяла лишь одну фразу: “Отец Григорий, помолись за меня”; но, в виду настроения матери Вырубовой, решено было Распутина к ней не приглашать. Узнав о тяжелом положении Вырубовой со слов графини Витте и не имея в ту пору казенного автомобиля, Распутин воспользовался любезно предложенным ему графинею Витте ее автомобилем и прибыл в Царское Село в приемный покой лазарета, куда была доставлена Вырубова женщиною-врачом этого лазарета кн. Гедройц, оказавшей ей на месте катастрофы первую медицинскую помощь. В это время в палате, где лежала Вырубова, находились Государь с Государынею, отец Вырубовой и кн. Гедройц.
Войдя в палату без разрешения и ни с кем не здороваясь, Распутин подошел к Вырубовой, взял ее руку и, упорно смотря на нее, громко и повелительно ей сказал: “Аннушка, проснись, поглядь на меня” и, к общему изумлению всех присутствовавших, Вырубова открыла глаза и, увидев наклоненное над нею лицо Распутина, улыбнулась и сказала: “Григорий, – это ты; слава Богу”. Тогда Распутин, обернувшись к присутствовавшим, сказал: “Поправится” и, шатаясь, вышел в соседнюю комнату, где упал в обморок. Прийдя в себя, Распутин почувствовал большую слабость и заметил, что он был в сильном поту.
Этот рассказ я изложил почти текстуально со слов Распутина, как он мне передавал; проверить правдивость его мне не удалось, так как с кн. Гедройц я не был знаком и мне не представилось ни разу случая с нею встретиться, чтобы расспросить ее о подробностях этой сцены и о том, не совпал ли этот момент посещения Распутиным Вырубовой с фазою кризиса в ее болезненном состоянии, когда голос близкого ей человека, с которым она душевно сроднилась, ускорил конец бредовых ее явлений и вывел ее из ее забытья.
Объясняя себе таким образом всю картину происшедшего исцеления Распутиным Вырубовой, я ясно представлял себе, какое глубокое и сильное впечатление эта сцена “воскрешения из мертвых” должна была произвести на душевную психику Высочайших Особ, воочию убедившихся в наличии таинственных сил благодати Провидения, в Распутине пребывавших, и упрочить значение и влияние его на Августейшую Семью.
После этого случая Вырубова, как мне закончил свой рассказ Распутин, сделалась ему “дороже всех на свете, даже дороже Царей”, так как у нее, по его словам, не было той жертвы, которую она не принесла бы по его требованию» («Падение Царского режима». Т. IV. М.-Л. 1925. С. 501-502).



Степан Петрович Белецкий (1873–1918) – с 1912 г. директор Департамента полиции, с сентября – товарищ министра внутренних дел.

Разберем это «широковещательное и многошумящее» заявление по порядку.
Мы не раз писали, опираясь на многочисленные свидетельства, что Г.Е. Распутин, будучи верующим человеком, никогда не присваивал прерогатив Бога, немедленно пресекая любые намеки на это своих собеседников. Поэтому приписываемая ему фраза о том, что «воскрешением из мертвых Вырубова обязана исключительно ему», не более чем кощунство, выдуманное хорошо понимавшим, чего от него хотят заключившие в Петропавловскую крепость временщики, экс-директором Департамента полиции.
Столь же провальна и предлагаемая в показаниях хронология. С.П. Белецкий оставил должность директора Департамента полиции 28 января 1914 г. Доклад В.Ф. Джунковского также довольно точно датируется 1 июня 1915 г. После ранения в Покровском (29 июня 1914 г.) Г.Е. Распутин вернулся в Петербург (20 августа). Съездив ненадолго (в ноябре) в Покровское, в первых числах декабря 1914 г. Григорий Ефимович вернулся в столицу. Никаких опал («сильного гнева на него со стороны Государя», как выдумывает Белецкий) наложено на Г.Е. Распутина не было.
В лазарет к раненой А.А. Вырубовой, вопреки утверждениям Белецкого, Григорий Ефимович приехал в первый же вечер, еще до ухода оттуда Царской Семьи.
Что касается «настроения матери Вырубовой», высказывавшейся якобы против появления у одра раненой дочери Г.Е. Распутина, то это, как мы покажем далее, еще одна инсинуация Белецкого.
Такой же выдумкой является сообщение о том, что о случившемся Г.Е.Распутин узнал якобы от графини Матильды Витте, использовав при этом автомобиль графа.
Вообще в связи с автомобилем, на котором Григорий Ефимович отправился в Царское Село в госпиталь, выстраивается целая очередь предоставивших его якобы претендентов, совсем как позднее с напарниками по переноске бревна вместе с Лениным на субботнике.
Князь М.М. Андроников: «Распутин тогда звонит по телефону ко мне, не могу ли я ему устроить какой-нибудь автомобиль. Я этого сделать не мог. Кто-то из других знакомых дал автомобиль, и он помчался в Царское Село» («Падение Царского режима». Т. I. Л. 1924. С. 381).
Французский посол Морис Палеолог вообще утверждал, что Григорий Ефимович приехал в Царское Село по железной дороге: «…В соответствии с указаниями Императрицы немедленно послали за Распутиным. Он обедал с какими-то своими подругами в Петрограде. Через час специальный поезд привез его в Царское Село» (М. Палеолог «Дневник посла». С. 226).
Легкомысленный француз пишет, даже не задумываясь, а возможно ли вообще было такое. Почитал бы, что ли, газеты, сообщавшие небезынтересные подробности: «Правый путь удалось очистить к 11 часам ночи. В 11 ч. 37 м. из Петрограда был отправлен первый поезд с пассажирами, проживающими в Царском Селе и Павловске. Этот поезд дошел до места катастрофы, где пассажиры пересели в другой поезд, поданный со стороны Царского Села» («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 3 января. С. 1). «…Поезд прибыл в Павловск около 2 часов ночи» («Подробности крушения на М.-В.-Рыбинской железной дороге» // «Биржевые Ведомости». № 14590. Утр. вып. Пг. 1915. 4 января. С. 1).
А вот официальное сообщение руководства железной дороги: «В 6 ч. 30 м. утра 3-го января было восстановлено движение пассажирских поездов по одному пути, а в 5 ч. 30 м. дня 3-го января восстановлено движение по обоим главным путям» («Подробности крушения на М.-В.-Рыбинской железной дороге» // «Биржевые Ведомости». № 14590. Утр. вып. Пг. 1915. 4 января. С. 1).
Итак, поезд отпадает. Но не прав и С.П. Белецкий.
Возможно, что эта столь органичная для него ложь и сошла бы ему с рук, однако на сей раз мы имеем доказательства, исходящие, между прочим, отнюдь не от приверженца Г.Е. Распутина.
Дело в том, что начальник канцелярии Министерства Императорского Двора и Уделов генерал А.А. Мосолов, озабоченный немилостью к нему Императрицы, именно в этот день встречался с Г.Е. Распутиным с целью разузнать о причинах такой холодности и, если можно, исправить положение. Григория Ефимовича, по просьбе А.А. Мосолова, пригласили к себе супруги Мдивани, занимавшие в то время апартаменты в гостинице «Европейская».



Захарий Асланович Мдивани (5.9.1867–18.4.1933) – происходил из грузинского княжеского рода. Окончил Тифлисский кадетский корпус (1884), II военное Константиновское училище (1886) и Николаевскую Академию Генерального Штаба (1898). Служил в Варшавской крепостной артиллерии, затем в Кавказской гренадерской артиллерийской бригаде. Подпоручик (1886), поручик (1889), штабс-капитан (1895), капитан (1898), подполковник (1902). Помощник старшего адъютанта штаба Кавказского военного округа (1899). Начальник штаба Михайловской крепости (1902). Участвовал в Русско-японской войне 1904-1905 гг. Полковник (1906). Начальник штаба 39-й и 13-й пехотных дивизий (1908), а затем Севастопольской крепости (1910). Командир 13-го Лейб-гренадерского Эриванского Царя Михаила Феодоровича полка (1912). Флигель-адъютант (1913). Генерал-майор (18.1.1915) с зачислением в Свиту ЕИВ. Находился в распоряжении Главнокомандующего Кавказской армией (7.4-18.7.1915). Начальник штаба 4-го Кавказского армейского корпуса (18.7.1915). Командующий 39-й пехотной дивизией (20.3.1917). Главный начальник Кавказского военного округа (авг. 1917). Военный министр Грузинской республики, начальник Батумской области и военный комендант Батума (1917-1918). После установления советской власти покинул пределы России. В эмиграции во Франции. Скончался в Париже.
От брака с Елизаветой Викторовной Мдивани (ум. 4.9.1924 в Париже), урожденной Соболевской, имел пять детей. Одна из дочерей Нина была замужем за сыном писателя Артура Конан Дойля. Сама княгиня Е.В. Мдивани входила в число почитательниц Г.Е. Распутина, была дружна с Головиными. С октября 1914 г. по декабрь 1916 г. полицейское наблюдение зафиксировало 13 посещений Елизаветой Викторовной Г.Е. Распутина и четыре визита к ней последнего (Платонов О.А. Пролог цареубийства. Жизнь и смерть Григория Распутина. М. 2001. С. 228). Имена супругов Мдивани фигурируют в письмах Императрицы к Государю.


«К назначенному часу, – вспоминал А.А. Мосолов, – мы собрались. Едва приступили к супу, как вошел человек и доложил, что Григория Ефимовича зовут к телефону. Через минуту вернулся Распутин, пошатываясь, с искаженным лицом, и сказал нам, что произошла катастрофа: “Аннушку (Вырубову), ехавшую в Царское Село, раздавил поезд, и она при смерти”. Он должен немедленно ехать в Царское. Я посоветовал взять один из автомобилей гостиницы… Через несколько минут Распутин уехал» (А.А. Мосолов «При Дворе последнего Российского Император». С. 231).


Начальник Канцелярии Министерства Двора генерал А.А. Мосолов (1854–1939).

Такой же ложью является утверждение С.П. Белецкого, что Г.Е. Распутин вошел «в палату без разрешения и ни с кем не здороваясь». Как мы увидим далее, его сопровождал Дворцовый комендант В.Н. Воейков, что другие клеветники ставили даже генералу в вину.
Что касается гипноза, то, как мы помним, именно С.П. Белецкий ранее был изобретателем этой изощренной лжи, повторявшейся князем М.М. Андрониковым перед следователями временщиков в 1917 г. (С.В. Фомин «Боже! Храни Своих!» Изд. 2-е. М. 2013. С. 313-316; «Падение Царского режима». Т. I. Л. 1924. С. 381).
Любимым коньком современных «сексобогословов», укрывшихся под личиной «православного историка И.В. Смыслова» (не удержались от этого также ни Э.С. Радзинский, ни А.Н. Варламов), является обыгрывание фразы из этих показаний С.П. Белецкого о том, что после молитвы над умиравшей А.А. Вырубовой Г.Е. Распутин «почувствовал большую слабость» и «был в сильном поту».
«Итак, внимание, – чувствуя, что пришел их звездный час, что вот уже они и “срезали”, ликуют анонимщики. – В житии какого святого, в каком это Патерике мы читали, чтобы подвижник, исцелив кого-либо, падал без сознания, обливаясь потом?!» (И.В. Смыслов «Г.Е. Распутин: Знамение погибшего Царства». М. 2002. С. 44).
Спрашивали? – Отвечаем. Во-первых, россказни заключенного в Петропавловке не есть истина в последней инстанции, тем более, что именно эти показания С.П. Белецкого нами и иными исследователями не раз уличались во лжи и подтасовках. Ну, а во-вторых, если вы уж так хотите, есть ответ и на этот конкретный, кажущийся вам непреодолимо-каверзным, вопрос. И для него вовсе не надо брать жития да патерики, достаточно открыть Евангелие и прочитать строки о молитве Господней в Гефсимании: «и был пот Его, как капли крови, падающие на землю» (Лк. 22, 44) и соответствующие толкования к этим словам Святых отцов и богословов.
Комментировать утверждение о «совпадении» («не совпал ли этот момент посещения Распутиным Вырубовой с фазою кризиса в ее болезненном состоянии») мы не будем, ибо делали это уже это не раз в связи со многими другими случаями (например, исцелениями Наследника). Всё это, разумеется, не более чем уловка.
При этом искушенный враль, опасаясь (и вполне справедливо), что изложенным им событиям найдется немало свидетелей, заметил, что «проверить правдивость» изложенного ему, к сожалению, так и «не удалось». Памятуя занимаемые им посты, в это верится с трудом. Но главное Белецкий, без зазрения совести, попытался повесить все свои выдумки на убитого Царского Друга: «Этот рассказ я изложил почти текстуально со слов Распутина, как он мне передавал».
На фразе – «После этого случая Вырубова, как мне закончил свой рассказ Распутин, сделалась ему “дороже всех на свете, даже дороже Царей”» – Степан Петрович не останавливается. К ней он приделывает свой лживый конец, цель которого одна: удовлетворить своих потенциальных читателей – следователей-временщиков. «Действительно, как я сам замечал, в особенности в последнее время, Распутин относился к своей Августейшей Покровительнице без того должного внимания и почтительности, какие следовало бы в нем предполагать за все милости, ему оказываемые, по сравнению с Вырубовой, в которой он видел безропотное отражение своей воли и своих приказаний» («Падение Царского режима». Т. IV. М.-Л. 1925. С. 502).
Но, уже начавши говорить гадости, как остановиться? Он и продолжал: «Когда я был у Вырубовой утром на другой день после убийства Распутина, до обнаружения его тела, примерзшего ко льду, и, как мне передавал потом Протопопов, брошенного с моста в полынью еще живым, но находящимся в безпамятстве, то по лицу Вырубовой я видел, какая сильная душевная борьба происходила в ней от начавшего заползать в ее душу сомнения в отношении Распутина; этого чувства она не скрывала от меня, сказав, что она не может допустить мысли, чтобы Распутин не предчувствовал своей смерти и не сказал бы ей об этом, тем более, что в день его убийства она до прихода Протопопова была вечером в 8 часов у Распутина…» (Там же. С. 502-503).
Сегодня, после публикации воспоминаний М.Е. Головиной, подробно рассказавшей о том последнем посещении Г.Е. Распутина («Дорогой наш Отец». С. 277-279), можно уверенно констатировать: С.П. Белецкий и тут лжет.
Да, вбить клин, пусть и посмертно, чтобы опорочить и саму память, – это сокровенное желание следствия временщиков-чрезвычайщиков 1917 г. – С.П. Белецкий угадал точно. Но история вбила осиновый кол в могилу самого этого безстыдного клеветника. Ни могилы, ни доброй памяти. Ибо Бог, как известно, поругаем не бывает.
Так же далеки от объективности и дневниковые записи старшей сестры Собственного Ея Величества лазарета в Царском Селе В.И. Чеботаревой.



Старшая хирургическая сестра Дворцового лазарета Императрицы Александры Федоровны Валентина Ивановна Чеботарёва (ок.1879–1919), урожденная Дубягская, дочь военного врача, возглавлявшего Мариинский Дворцовый госпиталь в Павловске. С большой золотой медалью в 1893 г. окончила курс Павловского Института благородных девиц в Санкт Петербурге. Замужем за генерал-майором Порфирием Григорьевичем Чеботаревым (1873–1920), во время Великой войны командовавшим 58-й артиллерийской бригадой. После февральского переворота поддерживала отношения с Царской Семьей. С началом гражданской войны выехала к мужу. Скончалась в Новочеркасске от тифа. Год спустя, также от тифа, в Новороссийске скончался и сам генерал.
На этом снимке 1915 г. В.И. Чеботарева запечатлена с дочерью Валентиной и сыном Григорием (1899–1985), окончившим Царскосельскую Императорскую Николаевскую гимназию (1912), Императорское училище правоведения (1916) и Михайловское артиллерийское училище. В годы гражданской войны личный адъютант генерала П.Н. Краснова (В.И. Чеботарева была подругой супруги генерала Л.Ф. Красновой), а затем выехал на Дон. Переболев тифом, от которого умерли его родители, Григорий Порфирьевич с сестрой Валентиной эвакуировались в Египет. С 1937 г. в США. Переписывался с А.И. Солженицыным. Автор книги «Казаки и революция 1917 г.» (1961) и автобиографии «Россия, моя родная страна» (1964). Скончался в в городке Холланд (Пенсильвания). В 2007 в Москве вышла его книга «Правда о России. Мемуары профессора Принстонского университета, в прошлом казачьего офицера. 1917-1959».
Его сестра Валентина Порфирьевна Чеботарева-Билл (1908–1995) окончила Берлинский университет со степенью доктора народного хозяйства. В 1938 г. переехала в США к брату, член русской Академической группы в США. Автор множества публикаций по русской экономике и литературе. В 1990 г. в нью-йоркском «Новом Журнале» опубликовала дневники матери. Скончалась в Принстоне.


Она, как и многие окружавшие Императрицу, отрицательно относилась к Г.Е. Распутину. Весьма характерно, что ее антипатия вскоре распространилась на А.А. Вырубову, а потом и …на Саму Государыню. «Послали за Григорием, – записала В.И. Чеботарева, со слов княжны В.И. Гедройц. – Жутко мне стало, но осудить никого не могла. Женщина умирает, она верит в Григория, в его святость, в молитвы. […] Государь приехал в первом часу ночи, грустный, но, главное, видно, озабоченный за Императрицу. С какой лаской Он за Ней следил и с некоторым безпокойством всматривался в лица офицеров: как-то будет встречено появление наряду с Ними этого пресловутого старца. Государь долго говорил с Верой Игнатьевной, подробностей не знаю…» (В. Чеботарева «В Дворцовом лазарете в Царском Селе. Дневник: 14 июля 1915 – 5 января 1918». Публ. В.П. Чеботаревой-Билл. Прим. Д. Скалона // «Новый Журнал». № 181. Нью-Йорк. 1990. С. 181).
Однако существует немало источников, по которым мы можем восстановить действительный ход событий. Это, прежде всего, свидетельства Царственных Мучеников и воспоминания А.А. Вырубовой. Используя данные других мемуаристов, хотя нередко в деталях они друг другу и противоречат, вполне возможно, сопоставляя их, реконструировать то, что было.
«Встретили ее на вокзале, – записала 2 января в дневнике Великая Княжна Татьяна Николаевна, – она сильно разбита, и очень тяжелое состояние. Привезли к нам. Григорий приехал, потом Папá. Аня причащалась. Оставались до 1.15» («Августейшие сестры милосердия». С. 68).
«Вырубова, – вспоминал испытывавший явное влияние слов С.П. Белецкого А.И. Спиридович, – была без памяти. Ждали смерти и причастили Св. Таин. Вызвали из Петрограда Распутина. Его провели в палату, где лежала больная. Подойдя к ней и взяв ее за руку, Распутин сказал: “Аннушка, проснись. Погляди на меня”. Больная раскрыла глаза и, увидав Распутина, улыбнулась и проговорила: “Григорий, это ты? Слава Богу”.
Распутин держал больную за руку, ласково глядел на неё и сказал, как бы про себя, но громко: “Жить она будет, но останется калекой”. Эта сцена произвела на всех очень большое впечатление. Впоследствии так и случилось. Анна Александровна не умерла. […]
Сам Распутин рассказывал своим друзьям, что катастрофа с Аннушкой еще теснее связала их, что он ещё больше полюбил её и что она сделалась для него “дороже всего на свете, даже дороже Царей”» (А.И. Спиридович «Великая война и февральская революция. 1914-1917». Т. 1. С. 85, 87).
А вот свидетельство дочери Г.Е. Распутина Матрены: «В день катастрофы нам позвонили по телефону, сообщив, что Вырубова умирает. Отец отправился к ней и застал ее без сознания.
– Я взял ее за руку и сказал ей: “Проснись, Аннушка!”
Она тотчас открыла глаза и сделала усилие, чтобы подняться. Тогда он обратился к присутствующим и сказал им:
– Она не умрет, но на всю жизнь останется калекой» («Дорогой наш Отец». С. 112).
В декабре 1919 г. та же Матрена Григорьевна в своих показаниях колчаковскому следователю сообщила дополнительные подробности: «Ее мать Надежда Илларионовна Танеева привезла к ней отца. Отец молился “до пота”, и она после его молитвы пришла в себя. После этого она особенно прониклась добрыми чувствами к отцу» (Там же. С. 46).
Непосредственным очевидцем всех этих событий была М.Г. Головина, о которых она оставила свое ценное свидетельство: «Мне сообщили эту весть по телефону, а я передала ее Григорию. Говорили, что у нее сломаны ноги и что она еле дышит... Генерал Спиридович предоставил свой автомобиль в распоряжение Распутина, а он велел мне сказать, чтобы я была готова выехать с ним в Царское Село:
– Если только она не умрет до нашего приезда, если только мы успеем, она не умрет!
Казалось, вся его духовная сила сосредоточена на мысли об исцелении этой женщины, ждавшей его и страдавшей.
– Скорей, скорей! – подгоняла я шофера, не думая об опасности для самих нас! Через несколько минут мы были на месте. У лазарета Григорий спрыгнул на землю еще до того, как автомобиль остановился, и устремился в двери. В то же самое время отец Александр [Протоиерей Александр Васильев. – С.Ф.], духовник Царской Семьи, шел по коридору, неся Святые Дары. При виде его я почувствовала, как у меня сердце останавливается, я подумала, что мы и впрямь приехали слишком поздно.
– Она пришла в сознание, но дышит с трудом, – были первые слова священника. – Мне нужно поговорить с ее бедной матерью, – а та, прислонившись к стене, неудержимо рыдала...
Дверь в коридор снова открылась, и вошла Государыня. Как всегда, Она была спокойна, только очень бледна.
– Ей лучше, – сказала Она, подходя к матери Анны и целуя ее со Своей прекрасной печальной улыбкой, – Наш Друг держит ее за руку и велит ей уснуть. Теперь у Меня гораздо больше надежды.
Потом Государыня повернулась ко мне и протянула руку для поцелуя, к которой я припала со слезами на глазах...
– Вы можете войти и повидать ее, – сказала Она, идя по коридору. Я пошла за Ней, дрожа, и очутилась в палате, где спала Анна. Глаза ее были закрыты, лицо опухло, но дыхание было ровным и она, казалось, мирно спала. Государь стоял у постели, и после нескольких слов врачу и дружеского прощания с Григорием Он и Государыня покинули палату. Григорий Ефимович наклонился над недвижным лицом Анны и сказал ей вполголоса:
– Спи, голубушка, даю тебе силу и велю взять тебе верх над этой болезнью и страданиями во имя Отца и Сына и Святаго Духа.
Говоря это, он осенил ее крестным знамением и стремительно вышел. Обратно мы снова ехали в автомобиле. Григорий Ефимович выглядел совершенно изнуренным. Он откинулся на подушки автомобиля, лицо его было бело, как лен...
– Когда я вошел в палату, – рассказывал он, – думал, она умерла, такая она была бледная и слабая, но когда она меня увидала, то вздохнула глубоко-глубоко и силилась услышать, что я говорю. Тут я позвал: “Аннушка! Слышишь меня?” – Она показала: “да”. – Так слушайся меня сейчас же, тебе нужно выздороветь, слышишь? Надо, чтобы ты выздоровела, а для этого надо уснуть: так усни немедля, сейчас же, тихо, мирно, исцели себя сама! – Она мне улыбнулась, закрыла глаза и тут же уснула. Теперь она проспит до следующего утра, вот, началась ее Голгофа... Долго это продлится; нужно будет ее лечить год или больше, она будет хромать всю жизнь, но только бы ей сохранить светлость духа, ясность суждения!
И он в свой черед заснул» (Там же. С. 263-265).
Этот момент навсегда запечатлелся в памяти самой Анны Александровны: «Помню, как вошел Распутин и, войдя, сказал другим: “Жить она будет, но останется калекой”» («Верная Богу, Царю и Отечеству». С. 84).
«Позднее, когда я открыла глаза – точно не знаю, когда это было, – я увидела у моего изголоья высокую мрачную фигуру Распутина. Он пристально посмотрел на меня и сказал спокойным голосом: “Жить она будет, только останется калекой”. Это предсказание полностью осуществилось: до сегодняшнего дня я могу ходить только медленно и то опираясь на палку» («Неопубликованные воспоминания А.А. Вырубовой» // «Новый Журнал». № 131. Нью-Йорк. 1978. С. 157).



Г.Е. Распутин.

Этот эпизод сильно поразил в свое время следователя ЧСК Временного правительства В.М. Руднева: «Запечатлен мною и другой яркий случай проявления этой особенной психической силы Распутина, когда он был вызван […] [к находившейся] в совершенно безсознательном состоянии, с раздробленными ногами и тазобедренной костью и с трещинами черепа, Анне Александровне Вырубовой. Около нее в то время находились Государь и Императрица. Распутин, подняв руки кверху, обратился к лежащей Вырубовой со словами: “Аннушка, открой глаза”. И тотчас она открыла глаза и обвела ту комнату, в которой лежала. Конечно, это произвело сильнейшее впечатление на окружавших, а, в частности, на Их Величеств, и, естественно, содействовало укреплению его авторитета» (В.М. Руднев «Правда о Царской Семье и “темных силах”». Берлин. «Двуглавый Орел». 1920. С. 11-12).
К таким заключениям следователь приходил в том числе и на основании таких свидетельств, как показания пресловутого князя М.М. Андроникова, заявившего 6 апреля 1917 г., ссылаясь на рассказ обер-гофмейстерины Императрицы, княгини Е.А. Нарышкиной: «Она мне говорила, что когда Вырубову (она это знала от бывшей Императрицы) после крушения поезда вытаскивали из-под обломков, она всё время кричала: “Отец, отец, помоги!” (это про Распутина). Она верила, что он ей поможет… Так оно и вышло. Я не знаю, известно ли это почтенной Комиссии, но положение было такое, что когда ее перевезли совершенно больную, почти безнадежную, то вызвали Распутина. […] Когда он приехал в Царское, то тут около больной Вырубовой стояли бывший Государь, Государыня, вся Царская Фамилия, т.е. Дочери, и несколько докторов. Вырубова была совершенно безнадежна. Когда Распутин пришел, он поклонился, подошел к ней и начал делать какие-то жесты и говорить: “Аннушка, слышишь ли?”, и она, которая никому ничего не отвечала, вдруг открыла глаза… Это гипноз. Про это мне подробно рассказывала, кажется, Нарышкина» («Падение Царского режима». Т. I. Л. 1924. С. 380-381).
Так они говорили друг другу в то время, сами пугаясь сказанного и услышанного…
Профессиональный сборщик сплетен, каковым был французский посол Морис Палеолог, записал переданные ему в те дни новости о Г.Е. Распутине, которые не могли не встревожить мастеров злословия: «Когда его привели в комнату госпожи Вырубовой, она по-прежнему находилась без сознания. Он спокойно, как любой другой доктор, осмотрел ее. Затем решительным жестом дотронулся до лба несчастной пациентки, пошептав короткую молитву, и после трижды позвал: “Аннушка! Аннушка! Аннушка!” На третий раз все увидели, как она раскрыла глаза. Затем, еще более властным тоном, он приказал: “А теперь, проснись и встань!” Она широко раскрыла глаза. Он повторил: “Вставай!” Опираясь на здоровую руку, она сделала попытку встать. Он продолжал, но уже более мягким тоном: “Говори со мной!” И она заговорила с ним слабым голосом, который с каждым словом становился сильнее» (М. Палеолог «Дневник посла». С. 226-227).
При этом нам важна не точность передачи самого происходившего, о котором мы уже знаем по надежным источникам, а зафиксированный результат.
Реакцию на только что нами прочитанное самих рассказчиков нетрудно предугадать. Вряд ли она отличалась от тех чувств, в которых вынуждена была однажды признаться дочь Лейб-медика Т.Е. Боткина: «Даже на расстоянии Распутин внушал мне страх» («Царский Лейб-медик. Жизнь и подвиг Евгения Боткина». Сост. О.Т. Ковалевская. СПб. 2011. С. 200).
Кстати говоря, сознание самих Лейб-медиков, людей, с одной стороны, вроде бы православных, а с другой, по своему происхождению, тесно связанных с московским купечеством, также традиционно почитающегося опорой Православия, не выходило за рамки пренебрежительного отношения к Григорию Ефимовичу, как к какому-то деревенскому знахарю.
«Раз как-то профессор Федоров, – вспоминала А.А. Вырубова, – назвал его “деревенским знахарем”, но по-моему [это] было что-то другое, а что, не знаю» («Дорогой наш Отец». С. 219).



Преподаватель Императорской Военно-медицинской академии Сергей Петрович Федоров в своем рабочем кабинете.
https://humus.livejournal.com/4006888.html

Известно нам также мнение по этому поводу и другого Лейб-медика – Е.С. Боткина. «Почти в каждой русской деревне, – считал он, – есть свой костоправ, знахарь из мужиков, владеющий умением, например, заговаривать кровь. Этот дар переходит от отца к сыну, и исцеление, которое всегда очень театрально обставляется, проходит под аккомпанемент загадочных формул, применения целого ряда молитв из впечатляющего православного ритуала. Распутин безспорно сродни этим деревенским знахарям» («Царский Лейб-медик. Жизнь и подвиг Евгения Боткина». С. 163).
Характерно также, что слова Г.Е. Распутина, сказанные им после молитвы над раненой, стали главным предметом клеветы в мемуарах всех противников Г.Е. Распутина, а также людей с неглубокой верой.
«Приехал перепуганный, – писала старшая сестра В.И. Чеботарева, – трепаная бороденка трясется, мышиные глазки так и бегают. Схватил Веру Игнатьевну [Гедройц] за руку: “Будет жить, будет жить…” Как она мне сама [sic!] потом говорила, “решила разыграть и я пророка, задумалась и изрекла: Будет, я ее спасу”» (В. Чеботарева «В Дворцовом лазарете в Царском Селе. Дневник: 14 июля 1915 – 5 января 1918». Публ. В.П. Чеботаревой-Билл. Прим. Д. Скалона // «Новый Журнал». № 181. Нью-Йорк. 1990. С. 181).
«Когда Она, – писал, имея в виду Императрицу, П. Жильяр, – в сильной тревоге спросила Распутина, останется ли жива г-жа Вырубова, он ответил: “Бог оставит ее Тебе, если она действительно нужна Тебе и родине; если же, наоборот, ее деятельность вредна, Господь ее возьмет к Себе; даже мне не дано знать Его неисповедимых путей”. Это был, надо признаться, очень ловкий способ выпутаться из затруднительного положения. Если бы Вырубова поправилась, Распутин обезпечил себе ее вечную признательность, так как, благодаря ему, ее выздоровление как бы вновь освящало призвание, выполняемое ею при Императрице; если бы она умерла, Ея Величество видела бы в ее смерти неисповедимую волю Провидения и скорее бы утешилась в ее потере. Это его вмешательство вновь усилило влияние Распутина…» («Император Николай II и Его Семья. По личным воспоминаниям П. Жильяра». С. 91).
«При содействии подкупленных лиц, – утверждал в изданной в 1939 г. в Софии книге участвовавший в охоте на Царского Друга генерал Н.С. Батюшин, – мистифицируются чудеса […] над Вырубовой…» (Н.С. Батюшин «Тайная военная разведка и борьбе с ней». М. 2002. С. 28).
«В случае с Вырубовой, – пишет, упражняется в глумлении под прикрытием псевдонима, современный пересмешник, – мы видим не исцеление, а экстрасенсорное воздействие и внутреннее напряжение Распутина в момент действия через него бесовских сил. […] …Не было ни слова молитвы, даже имитации молитвы. Ко всему прочему, не было и никакого исцеления: Вырубова лишь пришла в сознание, и только; она на всю жизнь осталась хромой...» (И.В. Смыслов «Г.Е. Распутин: Знамение погибшего Царства». М. 2002. С. 44). Выводы эти делаются на основе «детального» описания происшествия С.П. Белецким, т.е. совершенно явного вранья.
Однако толкования толкованиями, а подлинное настроение Императрицы, возвратившейся от одра тяжко раненой подруги, не могло не интересовать царедворцев, внимательно наблюдавших за Царем и Царицей. «Мне говорили фрейлины, – отмечал генерал А.А. Мосолов, – что, вернувшись во Дворец, Императрица рассказала об этом, как о якобы произошедшем чуде» (А.А. Мосолов «При Дворе последнего Императора». СПб. 1992. С. 10).
Верила в это и сама пострадавшая. На следствии 1917 г. Дворцовый комендант В.Н. Воейков, бывший свидетелем всего, что происходило в лазарете, рассказывал о А.А. Вырубовой (28.4.1917): «Когда ее привезли после крушения поезда, голова была пробита, рука вывернута, нога представляла собой мешок с костями; надежды на выздоровление не было почти никакой; Распутин приехал, помолился, и она безусловно верит, что по его молитве она поправилась» («Падение Царского режима». Т. III. М.-Л. 1925. С. 65).



Продолжение следует.

АННА ВЫРУБОВА И ЦАРСКАЯ СЕМЬЯ (12)




Организаторы слухов (начало)


«Предатель эффективнее шпиона».
Эрнст ЮНГЕР.


Не раз упоминавшаяся нами старшая сестра Собственного Ея Величества лазарета В.И. Чеботарева сохранила в своем дневнике свидетельство о пребывании в ту первую ночь Г.Е. Распутина подле кровати Анны Александровны: «Остался дежурить на всю ночь. Царская Семья уехала около часу. У Государыни нашлись силы всем нам пожать руки, улыбнуться. Вот несчастная!» (В. Чеботарева «В Дворцовом лазарете в Царском Селе. Дневник: 14 июля 1915 – 5 января 1918». Публ. В.П. Чеботаревой-Билл. Прим. Д. Скалона // Новый журнал. № 181. Нью-Йорк. 1990. С. 182). Это подтверждает дневник Великой Княжны Ольги Николаевны (2 января): «Григорий Ефимович приехал. Всю ночь оставался» («Августейшие сестры милосердия». С. 68).
Не могут не поражать воспоминания генерала В.Ф. Джунковского, человека, в силу занимаемой должности, не только весьма информированного, но также организовавшего специальную слежку за Царским Другом еще накануне покушения на него в Покровском летом 1914 г.: «Длительное ее [А.А. Вырубовой] пребывание в Царскосельском госпитале повлекло за собой почти постоянное присутствие в нем Распутина, который был вызван из Покровского Тамбовской [sic!] губернии, где он тогда находился. Распутин тотчас выехал и навестил ее в госпитале первый раз 9 января, после чего приезжал к ней почти ежедневно, что вызвало, конечно, разные нежелательные толки, пересуды и являлось большим соблазном для всего госпиталя» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 481).
Безстыдная клевета не оставляла А.А. Вырубову даже тогда, когда она, будучи изувеченной, находилось уже на пороге смерти.
«В первый же приезд Распутина, – утверждает А.И. Спиридович, – его встретил генерал Воейков и провёл в палату к больной, держа Распутина за локоть. Это было замечено офицерами и передано в город в такой версии, будто Воейков шел обнявшись с Распутиным. Несмотря на всю вздорность сплетни, ей верили и передавали из уст в уста. Пустили версию, что, когда Распутин вошел к больной, она лежала голая. Это особенно передавали и комментировали дамы, называя больную “безстыжей” и забывая, что та была без сознания» (А.И. Спиридович «Великая война и февральская революция. 1914-1917». Т. 1. С. 85-86).
Искаженный отголосок этого случая содержится в мемуарах сына Лейб-медика Глеба Боткина. Однажды, пишет он, во время войны, когда Распутин покидал военный госпиталь, оказавшийся там Дворцовый комендант В.Н. Воейков услужливо прокричал: «Экипаж для господина Распутина» (G. Botkin «The real Romanovs». London, N.Y. 1932. P. 42).
Давно и хорошо нам знакомые сплетни и клевета. Кто всё это сочинял, а затем разносил?.. Для того, чтобы ответить на эти вопросы, почитаем современников.
Так, по словам А.И. Спиридовича, как-то раз якобы «произошел такой случай. Уходя однажды от больной, Распутин зашел в одну из офицерских палат и говорили, будто бы благословил раненых. В ответ послышалась брань и Распутин поспешил удалиться» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.» Т. I. С. 85-86). Последнее, на наш взгляд, не более чем выдумка, исходившая из богоборческого христоненавистнического источника. Ибо кто из настоящих православных русских офицеров мог возмутиться даже не просто доброму слову, а благословению?
Как бы то ни было, эти байки, по словам ведавшего Царской охраной офицера, распускались «по всем войсковым частям Царского Села». «Будучи осведомлен о том из нескольких источников, – вспоминал он, – я доложил о всех этих слухах генералу Воейкову и высказал мнение, что Вырубову необходимо убрать из военного госпиталя и самое лучшее оборудовать ей палату на дому, в ее же квартире. Генерал был того же мнения, но дела это не изменило. Больная оставалась там же и лечение ее было поручено женщине врачу Гедройц» (Там же. С. 86).
Эта-то княжна В.И. Гедройц, старший врач лазарета и возглавила войну с Царским Другом.



Княжна Вера Игнатьевна Гедройц (1870–1932).

В Царскосельском Дворцовом госпитале княжна появилась благодаря стараниям Лейб-медика Е.С. Боткина.
Познакомились они еще во время Русско-японской войны 1904-1905 гг. Евгений Сергеевич был в то время главным уполномоченным Российского общества Красного Креста (РОКК), отвечавшим за работу лазаретов и летучих отрядов. Вера Игнатьевна служила хирургом санитарного поезда РОКК. В 1909 г., благодаря рекомендации ставшего к тому времени Лейб-медиком Е.С. Боткина, Императрица Александра Феодоровна пригласила княжну В.И. Гедройц занять должность старшего ординатора в Ее госпитале.
У Веры Игнатьевны и ее семейства, происходившего из древнего литовского рода, было «славное революционное прошлое». Предки ее всегда были в первых рядах борцов с Российской Монархией. За участие в польском восстании дед ее был казнен, а отец и дядя, лишенные дворянского звания, бежали во внутрироссийские губернии, к осевшим там друзьям семьи. Что касается самой Веры Игнатьевны, то она с юных лет стала на ту же скользкую дорожку. За антиправительственную деятельность она была исключена из женской прогимназии. Поступив на Петербургские курсы известного врача и педагога П.Ф. Лесгафта, она тут же сошлась с революционно настроенной молодежью, ходила на демонстрации, составляла и распространяла прокламации. В конце концов, она была арестована и выслана в поместье отца под надзор полиции. Однако, вступив в фиктивный брак с принадлежавшим к социалистам офицером, Вера Игнатьевна сумела выбраться в Швейцарию – Мекку революционеров всех мастей. Поступив на медицинский факультет Лозаннского университета, В.И. Гедройц возобновила там свои революционные связи, сойдясь со сподвижником Г.В. Плеханова народовольцем С.М. Жемановым и сыном А.И. Герцена. Русско-японская война, в которой молодой врач-хирург принимала участие по возвращении на родину, не охладила ее революционный пыл. После окончания боевых действий на Дальнем Востоке она особенно тесно сошлась с кадетами. Фамилия княжны занимала первую строчку в составленном в 1906 г. брянской полицией списке местных представителей этой занимающей непримиримые антиправительственные позиции партии. Как ни странно, это не помешало В.И. Гедройц, по протекции ее фронтового друга, занять (как мы уже писали) высокую должность в Дворцовом госпитале.
Назначение это было воспринято крайне негативно старшим врачом М.Н. Шрейдером. Был даже направлен запрос полиции о благонадежности В.И. Гедройц, однако проверка в 1909 г. почему-то не выявила ее связей с революционными кругами. (Возможно, кому-то из власть имущих необходимо было внедрение княжны в окружение Императрицы.)
В Царском Селе у нее появилось новое увлечение: Вера Игнатьевна занялась стихосложением. Достойно внимание то обстоятельство, что многие ее стихи печатались в весьма специфическом «Вестнике теософии», что, заметим, и неудивительно, поскольку они, как отмечают, были созвучны откровениям известной оккультистки Е.П. Блаватской. Поэт С.М. Городецкий в рецензии на вышедший в 1913 г. сборник стихов В.И. Гедройц подчеркивал, что ее произведения тяготеют к «ведовскому, темному, страшному».
С началом Великой войны Вера Игнатьевна стала старшим врачом и ведущим хирургом Собственного Ея Величества лазарета в Царском Селе. Именно под ее руководством изучала основы медицинского дела Сама Государыня с двумя старшими Дочерьми и А.А. Вырубовой. Тем не менее, это ни в коей мере не дает, конечно, оснований утверждать, что княжна будто бы «стала близким человеком в Царской Семье и подругой [sic!] Александры Фёдоровны» или что «Император Николай II, помещая Супругу работать в лазарет, надеялся уменьшить влияние на Неё Распутина».
Всё это беззастенчивая ложь, которая, тем не менее, присутствует в обширной статье в интернет-энциклопедии, которая подается как входящая «в число избранных статей русскоязычного раздела Википедии».
Противодействие Григорию Ефимовичу княжны В.И. Гедройц происходило демонстративно на глазах Государыни, в лазарете, основанном Ею, носившем Ее Имя, в котором Она и Ее Дочери трудились, ухаживая за ранеными воинами.



Императрица Александра Феодоровна с дочерью, Великой Княжной Ольгой Николаевной (справа) и княжна В.И. Гедройц с А.А. Вырубовой (слева) в палате выздоравливающих в Собственном ЕИВ лазарете в Царском Селе.

«Сюда, – писала поддавшаяся общему психозу старшая сестра В.И. Чеботарева, – поместили Анну Александровну нарочно, “чтобы и она, и остальные были в здоровой обстановке, если возможно, удаленные от кликушества”. Вера Игнатьевна поставила условием, чтобы Григорий ходил через боковой подъезд, никогда среди офицеров не показывался, чтобы его Акулина-богородица не смела переступать порога, отделяющего коридор, где Императорская комната и перевязочные, от остального помещения. Стеклянные двери были закрыты и на следующее утро завешены полотнянными портьерами. Но всё это были меры страуса, прячущего голову в песок. Все знали о каждом его появлении и большинство мирилось, верно понимая, что нельзя отказать умирающей женщине в ее просьбе. Но невольно какая-то тень бросалась на светлый, обожаемый облик, и что-то было надломлено…» (В. Чеботарева «В Дворцовом лазарете в Царском Селе. Дневник: 14 июля 1915 – 5 января 1918». Публ. В.П. Чеботаревой-Билл. Прим. Д. Скалона // Новый журнал. № 181. Нью-Йорк. 1990. С. 181-182).
Именование Акилины Лаптинской, домоправительницы Г.Е. Распутина, «богородицей» – отголосок лживых обвинений Г.Е. Распутина к секте хлыстов. Безпочвенность подобных обвинений подтвердили экспертизы церковных иерархов и специалистов-сектоведов и богословов, как до, так и после революции.



А.Н. Лаптинская: сестра милосердия (1905); домоправительница Г.Е. Распутина (1910-е годы).

Акилина Никитична Лаптинская (1876?/1879?/1886? – после 1917) – происходила из крестьянской семьи села Бахова Светошинской волости Городецкого уезда Могилевской губернии. Во время русско-японской войны 1904-1905 гг. была сестрой милосердия. «Слышала я о Григории Ефимовиче разговоры в Троицкой общине гор. Петербурга давно, – рассказывала она в январе 1908 г., – как о человеке редком, и пожелав познакомиться с ним, обратилась к О.В. Лохтиной у которой и состоялось наше знакомство месяца 4 тому назад [т.е. в августе-сентябре 1907 г.]. Григорий Ефимович произвёл на меня сильное впечатление, как человек действительно необыкновенный. […] В Григории Ефимовиче поражает меня больше всего простота обращения, доброта и любовь чистая к людям, которой я не встречала в других. Знание жизни в нём удивительно, нет такого вопроса, на который бы он не дал без запинки ответа».
А.Н. Лаптинская заведовала хозяйством в петербургских квартирах Г.Е. Распутина. После покушения в Покровском летом 1914 г. приезжала ухаживать за раненым. Делала массаж А.А. Вырубовой, пострадавшей во время крушения поезда в 1915 г.
После убийства опрятывала тело Григория Ефимовича (в связи с чем она встречалась с Государыней); присутствовала на его похоронах.
Ряд мемуаристов утверждают, что она была сотрудником А.И. Гучкова, снабжала его информацией изнутри. По словам заведовавшего охраной Государя генерала А.И. Спиридовича, Акилина Лаптинская «была шпионка, приставленная А.И. Гучковым следить за всем, что делается у Распутина. Ее умно просунули, как сестру милосердия, массировать Императрицу. Устроила, конечно, Вырубова», ни о чем, разумеется, не подозревавшая (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.» Т. I. Нью-Йорк. 1960. С. 267).
Подтверждение информации генерала находим мы и в воспоминаниях А. Симановича: «Акулина Лаптинская служила сыщиком Распутина. Она снабжала его всеми новейшими сплетнями и секретами; единственный ее недостаток был тот, что она не была достаточно надежна и работала также на врагов Распутина» (Симанович А. Распутин и евреи. Воспоминания личного секретаря Григория Распутина. М. 1991. С. 91-92. См. также в др. его кн.: Simanowitsch A. Rasputin der allmächtige Bauer. Berlin. 1928. S. 241). О том же пишет в своих мемуарах и Ю.А. Ден: «Акилина изображала из себя сестру милосердия, и многие ей верили. Она имела большое влияние на Распутина…»
Юлия Александровна утверждала, что А.Н. Лаптинская «участвовала в игре, разработанной революционерами», была их «тайным агентом» (правда, не уточняется, каких именно). По словам Ю.А. Ден, через несколько дней после переворота 1917 г. Лаптинская, никого не предупредив, покинула Александровский Дворец. «Две недели спустя мы узнали, что она живет в семье одного из самых главных революционеров» (Ю. Ден «Подлинная Царица. Воспоминания близкой подруги Императрицы Александры Феодоровны». СПб. 1999. С. 99, 101). Таковым, конечно, в глазах Ю.А. Ден вполне мог быть А.И. Гучков.



А.Н. Лаптинская (справа у ног Г.Е. Распутина). Фрагмент известной групповой фотографии. Петербург Март 1914 г.

Возвратимся однако ко времени пребывания А.А. Вырубовой в лазарете.
Однажды, писала Т.Е. Боткина, со слов своего отца, Лейб-медика, «старший врач лазарета, княжна Гедройц, нашла, что он слишком засиделся и попросила его уйти. Он встал и всё еще не уходил. Тогда она взяла его за плечи и, толкая к дверям, сказала: “Ну, уходи, уходи”. Он обернулся и заявил: “Я жаловаться буду, что ты меня прогнала”. – “Ну и жалуйся потом, сколько хочешь, а сейчас уходи, раз тебе говорят”, – и вывела его за дверь. “С каких пор Вы с ним на ты?”, – спросил ее мой отец. – “Раз он мне ‘ты’ говорит, так и я не буду с мужиком церемониться”, – ответила княжна Гедройц» (Т. Мельник (рожденная Боткина) «Воспоминания о Царской Семье и Ее жизни до и после революции». С. 21).
В позднейших воспоминаниях та же мемуаристка описала этот случай с еще большей экспрессией: «Присутствие женщины в госпитале, где лечились раненые фронтовые офицеры, хоть она и была подругой Государыни, не вызывало удовольствия. Но когда на следующее утро, набравшись нахальства, явился Распутин собственной персоной, тут разразился почти скандал. Офицеры, рисковавшие жизнью на фронте, плохо переносили его присутствие. Поскольку доктор Гедройц была хирургом, мой отец ограничился лишь общим лечением Вырубовой. Однажды они с княжной Гедройц встретились в палате и нашли там Распутина. “Ты здесь! – вскричала княжна. – Я же тебе сказала, не оставаться надолго!” Госпожа Гедройц выглядела не слишком женственно, и ее размеры придавали ей импозантность. Распутин не пошевелился, она подошла к нему, схватила его за плечи и повела к дверям» («Царский Лейб-медик. Жизнь и подвиг Евгения Боткина». С. 246).
Даже А.И. Спиридович, идя по накатанному другими пути, заостряет этот момент в своих позднейших мемуарах: «Ее оставили лежать в том же госпитале, где все палаты были заняты офицерами» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.» Т. I. С. 85).
Гораздо дальше шел генерал В.Ф. Джунковский, что и понятно, ведь это было дело, в котором он был прямо заинтересован. Генерал утверждал, что Г.Е. Распутин, посещая лазарет, якобы «позволял себе разгуливать и среди палат раненых, помещавшихся в этом же госпитале, что вызывало среди некоторых из них негодование; были случаи, что раненые офицеры просили его удалиться из их палаты. К сожалению, Императрица не понимала создавшегося положения или не хотела понять, и Распутин вел себя в госпитале всё более и более развязно, благодаря чему среди раненых офицеров началось даже брожение и многие стали просить их выписать» (В.Ф. Джунковский «Воспоминания». Т. 2. С. 481).
Памятуя вопли В.И. Гедройц, в это «разгуливание» Григория Ефимовича по палатам верится с трудом. Да и зачем ему было заходить в палаты офицеров, если он приходил к Вырубовой? Элементарная логика подсказывает, что Джунковский намеренно клевещет, что выдает в нем одного из создателей и распространителей этого ничего не имевшего общего с действительностью слуха.
Еще более наглядной клевета становится после того, как мы установим, где же, собственно, находилась на излечении А.А. Вырубова. Дневниковые записи Великих Княжон Татьяны и Ольги Николаевен совершенно точно называют это место: «Положили ее в солдатскую [sic!] палату около нижегородцев»; «Лежит в солдатском отделении» («Августейшие сестры милосердия». С. 68-69).
Итак, распространители клеветнических слухов, прекрасно зная, где на самом деле находилась А.А. Вырубова, намеренно прикрывались офицерами, чтобы их пропаганда имела успех среди представителей общества и интеллигенции. Но, оказывается, всё это не имело ничего общего с действительностью. В очередной раз.
В конце концов, княжне В.И. Гедройц удалось добиться своего. Об этом со всей очевидностью свидетельствует запись в дневнике Великой Княжны Ольги Николаевны от 29 января: «Спаси, Боже, Григория Ефимовича убрали» (Там же. С. 78).
«Если основываться на петроградских слухах, – на сей раз вполне справедливо писала Т.Е. Боткина о княжне, – то ее, по меньшей мере, сослали бы в Сибирь, но она осталась преспокойно старшим врачом». Таким образом, мы еще раз убеждаемся, что ни для кого «не было совершенно никакой надобности, чтобы быть при Дворе, заискивать у Распутина» (Т. Мельник (рожденная Боткина). «Воспоминания о Царской Семье и Ее жизни до и после революции». С. 21).
Интересно, что в то самое время как она кричала, что Царскому Другу нечего делать в лазарете для раненых воинов, В.И. Гедройц провела там сложнейшую операцию одному из будущих видных большевиков-чекистов, который впоследствии оказывал своей спасительнице важные услуги.
И еще один немаловажный штрих: офицерское отделение лазарета было закрыто 17/30 декабря 1917 г. «…По забавному совпадению, – подметила старшая хирургическая сестра В.И. Чеботарева, – любимое создание Тобольских Изгнанников прекратило существование в годовщину смерти Григория Распутина!» (Г.П. Чеботарев «Правда о России». М. 2007. С. 248).
А еще раньше (весной 1917-го) рассчитали В.И. Гедройц. Та скандалила, жаловалась, но сумела вытребовать лишь часть недополученного ей жалованья, однако возвращать ее категорически отказались. Большую роль сыграла записка от старшего врача М.Н. Шрейдера, в которой, в частности, подчеркивалось: «всеми врачами госпиталя высказано пожелание о нежелательности ее возвращения в их среду для совместной работы».



Продолжение следует.

Любовь Шапорина: «ПРАВО НА БЕЗЧЕСТЬЕ» (11)


Любовь Васильевна Шапорина.


CARTHAGO DELENDA EST


1943 ГОД


«Час ночи. Что год грядущий нам готовит? Каждый год начинаешь с этого вопроса, каждый год полон неизвестности, но этот в особенности, в особенности нам, сидящим полтора года в мышеловке и медленно умирающим и высыхающим.
Прежде всего, вопрос – выживешь ли, затем – что будет с Россией. Может быть, этот вопрос идет первым, личный уже вторым.
Я все-таки проводила старый и встретила Новый год честь честью. […] Вчера нам выдали 200 гр. сала (шпику), 250 гр. сыра. Я за последние дни выменяла скатерть за 1½ кг хлеба и 100 гр. шпика и 5 метров маркизета за 700 гр. хлеба и 150 гр. масла. Это была в эти дни сплошная хлебная вакханалия. Для Нового года поджарила хлеб на сале целую сковородку; на маленькой сковородке поджарила хлеб в солодовом молоке, был сервирован сыр, сало, от обеда оставила стакан полусладкой жидкости, именуемой компотом, Анна Ивановна принесла мне чашку пива (т.к. нам его еще не выдали), настоящее кофе с тем же молоком. Чем не ужин? […]
Только сегодня я наконец отслужила панихиду – 10 лет со дня смерти Аленушки. Боже мой, 10 лет. 28-го церковь вечером оказалась закрыта. Я заходила в 4, потом в 6 ½. Ни души, дверь на запоре. И опять-таки священник отказался служить отдельную панихиду, устал.
Все устали, и все бегают, как куры с отрубленной головой. Восприятие впечатлений у нас, конечно, далеко не полноценное.
В церковь я пришла в шестом часу. Шел снег, деревья в вышине тихо, тихо толпились вокруг церкви, напоминали деревню, из полуоткрытой двери просачивался уютный, мирный розоватый свет, такой далекий от нашей бурной военной жизни. А среди тихих деревьев медленно плыл вверх стратостат».

1 января 1943 г.



«Я вспоминала мои прошлогодние хождения…[…] Какая разница в общей обстановке! Тогда за каждым углом стояла смерть, лежали или ехали мертвецы, другие тут же умирали на глазах. Сейчас сильных впечатлений нет. Еду в трамвае, давка, ругань. Слабые уже все умерли, сильных особенно тоже нет, но те, кто остался, стараются вытянуть эту зиму. […]
Я забыла записать, что в самых первых числах января ко мне неожиданно после долгого перерыва явился Аксенов и привел своего товарища, Александра Васильевича Черкасова, в ведение которого меня и передал! Далась я им. Черкасов спросил меня: «Вы давно у нас сотрудничаете?» Excusez du peu! [Вот это да! (фр.)] Я опять мило объяснила, что толку от меня нет и не будет, веду кабинетную работу, ни с кем не вижусь. Черкасов обещал позвонить дней через пять и прийти с визитом. Даже спичек у них не оказалось, этого небольшого клока шерсти с паршивой собаки. С тех пор никто не звонил и не приходил, слава Богу».

11 января 1943 г.

«…На днях хоронили докторшу Быкову, проработавшую в больнице 35 лет. Ее убила знакомая, которая разрубила ее, отрезала мягкие части тела, печень, сердце, все сварила и съела. И кроме того, ограбила и взяла карточки (продуктовые). Я ахнула. “Что вы удивляетесь, сейчас людоедство развито как никогда; нам чуть не каждый день доставляют найденные части человеческого тела. Вот смотрите”. И она стала перелистывать свой регистрационный журнал. На каждой странице по одному, по два раза стояло: части человеческого тела.
Чуть ли не каждый день привозят раненых и зарубленных на темных лестницах людей, у которых грабили карточки. Много пропавших детей. Что же это такое? Психоз или “здоровый животный инстинкт”, как выражался тот инженер в глазной лечебнице?
Нет, мы же люди. Это все доказывает, вернее подтверждает, мнение Павлова о слабости русского мозга. Надо бы нашим отцам города, Попкову и прочим, позадуматься над такими фактами и улучшить питание. Голод доводит до психоза. Если меня голод довел до того, что я жду подачек и даже тайно обижаюсь за их отсутствие, то чего же ждать от некультурных людей, людей без религии, без каких-либо устоев нравственных. Жутко. Это все называется “героические ленинградцы”»!

15 января 1943 г.



«Какая красота кругом. Благодарю Бога, что я могу еще видеть и чувствовать эту красоту, несмотря на все увеличивающуюся слабость и усталость. Около шести часов пошла на мостовой телефон. Солнце только что село. Небо с закатной стороны перерезано малиновыми расплавленными тучками-полосками. А с восточной стороны небо сиреневое, чуть-чуть тронутое розоватыми, прозрачными, как туман, облаками. Из одной трубы идет желтый, топазно-опаловый дым; на сиреневом небе и этот дым, и черное кружево деревьев, и черные фигурки людей, идущих через Неву по сиреневому снегу, так божественно прекрасны, что дух захватывает. Сейчас, вечером, вышла в сад – звезды зажглись, тишина, крыши занесены снегом. Вот здесь, под этим небом и звездами, захотелось молиться, помолиться за себя, за всех близких…»
21 февраля 1943 г.

«Перечитываю опять Евангелие от Матфея. VIII глава. Рассказ о бесах поразителен еще и своим окончанием: бесы изгнаны, больные исцелены, но жителям так жалко своих свиней, что они просят Иисуса покинуть их страну. Свиньи дороже всего.
Была у Марии Неслуховской [художницы, режиссера кукольного театра]. Очень много говорит, не ожидая реплик: “Война – классовая. В социалистической Германии земли всем хватит, тесно не будет”».

14 марта 1943 г.

«Вышла вчера на набережную около 8 часов вечера с 12-й линии и остановилась. Весь противоположный берег Невы залит закатным солнцем. Окна сияют, как расплавленное золото. Верхний тамбур Исаакиевского собора переливается, как огонь маяка, больно глазам. Английская набережная, Адмиралтейство, Зимний и дальше – все горит. Трамвай не шел, пошла пешком через Николаевский мост; закат догорел, набережные потускнели. Нева ходила ходуном и отливала синей сталью и голубым перламутром. А по зелено-голубоватому небу розовым пламенем горел разметавшийся костер легких облаков. Дух захватывает от этой красоты.
Но жуткий обстрел. Я долго не выходила из ДКБФ, не могла идти домой из-за бомбардировки, казалось, очень близкой.
Ночью налет. […] До чего утомительно чувствовать над собою – скоро будет уже два года – эту постоянно летающую над тобой, над мирным прекрасным городом слепую и безсмысленную смерть. Утомило и надоело».

17 апреля 1943 г.



«Устала. Все устали. Слышишь ото всех: приговоренных к смертной казни приводят в камеру для смертников на 24 часа, а мы в этой камере уже два года».
6 мая 1943 г.

«За первомайскую водку ½ л. получила 3 килограмма крупы (1 рис, 2 пшено). За присланную Юрием цитрусовую настойку – 300 гр. шпика и 250 р. денег. Вчера Надежда Карловна привела свою приятельницу, которая берет гусевский диван и маленькую кушетку, этажерку и кресло цельного красного дерева, стиль Александра II, куплены мною в Детском – за 1000 рублей. На эти деньги это звучит прилично. На продукты же это – ½ кг сливочного масла и 1 кг крупы. Покупательнице эти четыре предмета обойдутся от силы 20 рублей. И я продаю, т.к. нужно масло. За любимое мое бюро она предлагает 1 кг масла и 3 кг крупы. Это по рыночным ценам 2500. И как-то очень обидно и не хочется. А есть надо и хочется».
30 мая 1943 г.

«Вопросы Кинга и ответы Сталина по поводу роспуска Коминтерна циничны до наивности. Унтер-офицерская вдова сама себя высекла. Мало того, она заявляет, что эта экзекуция способствует ее украшению.
Мне кажется, что бедной вдове придется еще не раз прибегать к розгам для самоусовершенствования.
Слава Тебе, Господи, уже пять месяцев прошло, как мои энкавэдэшники не появлялись. Очевидно, мой наивно-салонно-светский разговор отвадил их от меня. Анна Ивановна Иоаннисян как-то рассказала мне, что ее приятель, журналист Руднев, учил ее: в том случае, если бы ей НКВД предлагали осведомительскую работу (предлагают чуть ли не всем), разыграть болтливую дурочку. […] Как все-таки хорошо прожить жизнь, никого не предавая. Легко и спокойно».

1 июня 1943 г.



«Из церкви прошла к Елене Ивановне [Плен, крестной внучки Л.В. Шапориной], снесла ей в дар литр соевого молока и крепдешинового пупсика к пальто. Она, конечно, никогда не догадается, что я знаю о ее предательстве, Бог с ней. Пусть вина падет на головы тех, которые заставляют предавать, доносить, провоцировать. На головы растлителей».
3 июня 1943 г.

«Рассказывала А.П. [Остроумова-Лебедева] о том, что для американцев была устроена в Кремле в одном из соборов митрополичья служба с колокольным звоном… […]
При встрече [композитор и музыковед В.М.] Богданов-Березовский сказал: “Знаете, от чего мы можем все же погибнуть, выживши чудом прошлый год? Не от голода, не от бомбежек, а от безумной неразберихи в государственных учреждениях”.
Без скрежета зубовного об этом же не может говорить и Ольга Андреевна, о мальчишках, стоящих во главе предприятий, непорядочных, безответственных.
А с нами что делают!»

17 июня 1943 г.

«Ан.И. Иоаннисян, прочтя, что Чудов награжден американским орденом, всю ночь писала о нем очерк для московского Информбюро, которое передает ее очерки за границу. Утром посоветовалась с Рудневым. Руднев не посоветовал посылать: “Мы не придаем значения этим орденам, незачем это подчеркивать”. Какие мы гордые! На их самолетах летаем, их масло, сало, рис и т.п. едим – а фасон держим».
27 июня 1943 г.


«Ленинград защищает Британию. Окажем ему свою помощь!». Английский плакат.

«Сижу на Михайловской площади на скамеечке против сквера. Где-то ухают орудия, где – непонятно, т. к. эхо повторяет звук. Сквер закрыт. Там щели, траншеи. Был стратостат, сейчас его не вижу. Город подтянулся. Люди ходят быстро. Как-то вышла утром в 9-м часу. Девушки бегут на работу в хорошеньких платьицах, модных туфельках, чулочках, с модными прическами, многие с медальонами. Мне это нравится. В этом есть что-то героическое, во всяком случае, наплевательское по отношению к ежеминутной смертельной опасности».
2 июля 1943 г.

«Что будет после войны? После 1918 года, чтобы ввести в русло человеческие жизни, понадобились диктатуры, которые не оправдали возложенного на них доверия.
У нас страна была залита слезами и кровью не в меньшем количестве, чем во время войны. Францию загубил ceinture rouge [Красный пояс (фр.), коммунистически настроенные рабочие районы].
Что будет дальше?»

5 июля 1943 г.

«Пошла в Никольский собор, Бога благодарила за то, что все мои близкие пока целы, и за себя, что дает силы стоять на ногах. Хорошо в церкви. Люди подлинно молятся. Каждому есть за что и за кого молиться. Все в смертельной опасности.
При неожиданных и близких разрывах я вздрагивала, я единственная. Все кругом стояли совсем спокойно, как будто не слыша».

2 августа 1943 г.

«На днях мне минет 64 года, как Сталину».
17 декабря 1943 г.

«Николин день. Пыталась пойти в церковь, но народу было столько, что, хотя я уже вошла, меня вынесла обратно встречная волна.
Целый день грохочет гром, не резвясь и не играя, по-настоящему, по-страшному, по-разному. То вдруг загрохочет длительно, говорят, это наши минометы».

19 декабря 1943 г.



«11 лет со смерти Аленушки. Сколько уж лет, и каких лет. Служила панихиду. Пришла в церковь к концу обедни. Было несколько причастников. “Ни бо врагом Твоим тайну повеем, ни же лобзания Ти дам яко Иуда…”
Народу было мало. Вдруг какое-то смятение (в церкви полутемно), и к скамейке, где я сидела, принесли и положили на нее девочку-подростка, сделалось ей дурно. Она лежала вытянувшись, беленькая-беленькая, глаза полуоткрыты, руки тяжело повисли внизу, похолодели. Мне так страшно за нее сделалось, так она мне напомнила Алену. Я не могу вспоминать этот день и последнюю минуту. Я стала растирать похолодевшие руки, девочка постепенно стала приходить в себя. Мать, еще молодая женщина, целовала ее, а слезы градом лились. “Она никогда не была в церкви, я только недавно привезла ее с Большой земли. Причастились сейчас, а пришли, ничего не поевши перед причастием, вот с этого, верно, и ослабела”. […]
Через минут 15 шла домой по Кирочной вдоль теневой стороны, от самого угла Литейного проспекта тротуар был засыпан мелким битым стеклом. Снаряд попал опять в угол дома 8, убил двух женщин, размозжив им головы. Михеич и дворники убирали, разгребали, кто-то уже постукивал молотком, чиня окна. Этот стук напоминает постукивание дятла.
В воротах стояла лужа густой ярко-красной крови и лежали около мозги. Человеческий мозг?
Как это пережить?»

28 декабря 1943 г.

Л.В. Шапорина «Дневник». Т. 1. М. 2017.


Продолжение следует.

АННА ВЫРУБОВА И ЦАРСКАЯ СЕМЬЯ (13)




Организаторы слухов (окончание)


Примечательно, что первоначально княжна В.И. Гедройц к Григорию Ефимовичу Распутину относилась не столь уж отрицательно. Еще в сентябре 1914 г. она приходила домой к А.А. Вырубовой «слушать» Царского Друга («Августейшие сестры милосердия». С. 24). Расстройство отношений произошло, скорее всего, «по наущению» извне и на почве нетрадиционной сексуальной ориентации княжны. Так всегда происходило с людьми греха, одержимость которых восставала на Г.Е. Распутина.
Дело в том, что Вера Игнатьевна была лесбиянкой. Эти ее наклонности были зафиксированы еще в молодости. По приезде в Лозанну в конце 1894 г. у 24-летней княжны возник продолжительный роман со швейцаркой Рики Гюди. В конце концов, они даже решили вместе уехать в Россию, однако судьба распорядилась иначе. Начало другого долгого сожительства датируются 1918 годом. Находясь на излечении в одной из монастырских больниц в Киеве, Вера Игнатьевна сошлась с медсестрой Марией Дмитриевной Нирод (1879–1965), урожденной Мухановой, дочерью адъютанта Великого Князя Николая Николаевича, вдовой графа Ф.М. Нирода
[1]. Знакомство завязалось еще в Царском Селе, где М.Д. Нирод с 1915 г. работала хирургической сестрой лазарета, который возглавляла В.И. Гедройц.
[1.] Граф Федор Михайлович Нирод (1878–1913) – командир эскадрона Л.-Гв. Конного полка (1908). Флигель-адъютант ЕИВ (1905). Полковник (1912).

Вера Игнатьевна в 1925 г. написала об их отношениях стихи:
Не надо – нет – не разжимай объятий,
Не выпускай меня – не надо слов.
Твой поцелуй так жгуче ароматен,
И, как шатер, беззвезден наш альков.
Еще – опять – века изжить в мгновенье,
Дай умереть – сама умри со мной.
Ночь молчаливая льет чары исступленья,
Росою звонкою на землю сводит зной.
Вот распахнулись звездные палаты,
В лобзаньи слившись жизнию одной,
Не надо – нет – не разжимай объятий,
Дай умереть! Сама умри со мной!

В Киеве они жили «семейно» в одной квартире вместе с двумя детьми покойного Ф.М. Нирода. Приходившие к ним знакомые называли Марию Дмитриевну «princesse», а Веру Игнатьевну «la comtesse». Последняя охотно делилась своими наблюдениями, сделанными ею во время службы в лазарете: «Николай Второй был глуп, нерешителен, податлив влияниям чужой сильной воли. Детей своих любил очень, а Александру боялся. Царица могла бы быть царицей, если бы не мрачная мистичность ее духа и странное предчувствие обреченности, захлестнувшее темным потоком разум, честолюбие, волю» («Из воспоминаний И.Д. Авдиевой» // «Лица». Вып. 1. СПб. 1992. С. 309-310).
Всё сказанное, разумеется, не значит, что до 1918 г. В.И. Гедройц успешно скрывала ото всех свою порочную ориентацию. О том, что это не так, свидетельствует хотя бы вот это стихотворение Н.С. Гумилева «Жестокой», написанное в 1911 г. и адресованное Вере Игнатьевне:
Пленительная, злая, неужели
Для вас смешно святое слово: друг?
Вам хочется на вашем лунном теле
Следить касанья только женских рук,
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Орел Сафо у белого утеса
Торжественно парил, и красота
Безтенных виноградников Лесбоса
Замкнула богохульные уста.

Внешние странности княжны В.И. Гедройц бросались в глаза многим.
Вот как, например, описывала ее наружность еще в 1915 г. Т.Е. Боткина: «Мадемуазель Гедройц, с ее большим весом напоминавшая мужчину, была внушительной женщиной» (T. Botkine «Au temps des Тsars». Paris. Bernard Grasset. 1980. Р. 132). Это перевод оригинала, а вот как – в ее пользу – подается тот же текст в современном русском переиздании: «Госпожа Гедройц выглядела не слишком женственно, и ее размеры придавали ей импозантность» («Царский Лейб-медик. Жизнь и подвиг Евгения Боткина». С. 246).
Юноше, пострадавшему в той же железнодорожной катастрофе, что и А.А. Вырубова, запомнилось, что в палату княжна вошла «одетая в мужскую одежду, дымя сигаретой, говорила низким голосом». Недаром, прибавляет он, ее называли «Жорж Санд Царского Села» (B.Z. Kawecki «Wedrowek Wilenskiego Procuratora». London. Polska Fundacja Kulturalna. 1977).
В письме М.С. Хитрово от 23 января 1918 г. Великая Княжна Татьяна Николаевна передавала рассказ одного из своих знакомых, который «видел Веру Иг[натьевну] в лазарете. Она в погонах, больших сапогах со шпорами […] Такой стыд. Не ожидала я, что она так скоро изменится. Хотя последнее время она была какая-то странная».
«…Немного грузная, – вспоминала о Гедройц ее киевская знакомая И.Д. Авдиева, – она одевалась по-мужски. Носила пиджак и галстук, мужские шляпы, шубу с бобровым воротником. Стриглась коротко. […] …Похожа на французского аббата, […] о себе говорила в мужском роде: “Я пошел, я оперировал, я сказал”» («Из воспоминаний И.Д. Авдиевой». С. 308, 312).



Княжна В.И. Гедройц среди выздоравливающих офицеров.

Из сказанного ясно, почему ее распирало при одном виде Г.Е. Распутина. Тут была духовная, пусть даже и не осознаваемая ею, причина.
В известном смысле занятие княжной В.И. Гедройц с 1909 г. должности старшего ординатора Царскосельского дворцового госпиталя можно было назвать внедрением. Дело в том, что летом 1908 г. в общество был запущен весьма специфический слух о мнимой распущенности Государыни (Царица будто бы «ужасно развратна», правда при этом почему-то «уж через край богомольна») и о «неестественной», «анормальной» дружбе Императрицы с А.А. Вырубовой (А.В. Богданович «Три Самодержца. Дневники генеральши Богданович». М. 2008. С. 363, 369, 370, 372, 379, 382, 390). «И как лечить женщину, которая себе расстраивает нервы своим сожительством со “стервой” Вырубовой» (Там же. С. 378).
Одним из активных неоднократно зафиксированных распространителей этих слухов был шурин А.И. Гучкова – капитан I ранга Сергей Ильич Зилоти (1862–1914). Так что причастность к этой акции злейшего личного врага Государя можно считать установленной (С.В. Фомин «Ложь велика, но правда больше…» М. 2010. С. 134-136).
Отголоски этих слухов продолжали бродить и впоследствии. Так, информатор униатского архиерея Андрея Шептицкого сообщал ему в канун Великой войны о А.А. Вырубовой: «Эта особа до своего замужества жила с Государыней (amor lesbicus), а потом уверовала в Распутина» («Отчет о. Леонида Федорова о 5-й поездке в Россию» // «Митрополит Андрiй Шептицький i греко-католiкi в Россii». Кн. 1. Документи i матерiяли, 1899-1917. Львiв. 2002. С. 647-648).
Втершийся в доверие Г.Е. Распутина сотрудник столичного журнала «Дым Отечества» А.Ф. Филиппов, происходивший из семьи евреев-кантонистов, впоследствии сотрудник ВЧК, женившийся на сестре Ф.Э. Дзержинского, показывал в 1917 г. следователям из ЧСК: «Дружба Вырубовой с Государыней... некоторыми из придворных сфер... объяснялась близостью на почве сексуальной психопатологии» (Э.С. Радзинский «Распутин: жизнь и смерть». М. 2000. С. 103).
Благодаря дневнику генеральши А.В. Богданович, считающемуся одним из наиболее полных сборников слухов и лжи, легко установить, что с начала 1910 г. мишенью клеветников становится Г.Е. Распутин; роль А.А. Вырубовой при этом понижается до обычной клевретки. Таким образом, позорные слухи о Государыне в связи с А.А. Вырубовой можно четко датировать летом 1908 – началом 1910 гг., т.е. тем самым временем, когда в Царском Селе появилась княжна В.И. Гедройц, хорошо известная как извращенка.
В годы Великой войны по Царскому Селу поползли грязные слухи. По словам старшей сестры лазарета В.И. Чеботаревой, «в городе говорили, что [Императрица] подпала совершенно ее [В.И. Гедройц] влиянию. Злые языки не преминули [придать] даже мерзкую окраску» (В. Чеботарева «В Дворцовом лазарете в Царском Селе. Дневник: 14 июля 1915 – 5 января 1918». Публ. В.П. Чеботаревой-Билл. Прим. Д. Скалона // Новый журнал. № 182. Нью-Йорк. 1990. С. 207).
Что касается Г.Е. Распутина, то он по отношению к своей гонительнице, как и всегда, проявил христианскую незлобивость. «…Поехала навестить бедную кн. Гедройц, – сообщала 4 октября 1915 г. в письме Государю Царица. – У нее было 40,5 градусов жара, вечером она причастилась и почувствовала себя спокойнее, говорила о смерти, и сделала все распоряжения. – Сегодня она меньше страдает, но положение всё же очень опасное, рожа спускается к уху. – Но Наш Друг обещал за нее помолиться».
Кстати, именно во время осмотра А.А. Вырубовой после катастрофы профессором С.П. Федоровым стало известно, что Анна Александровна девственница. Начальник Государевой охраны генерал А.И. Спиридович писал, что был «поражен, когда Лейб-хирург Федоров сказал мне, что делая медицинское исследование госпожи Вырубовой еще с одним профессором вследствие перелома бедра, они неожиданно убедились, что она девственница. Больная подтвердила им это и дала кое-какие разъяснения относительно своей супружеской жизни с Вырубовым, с которым она была разведена. Это обстоятельство, исключавшее физическую близость между Распутиным и Вырубовой, заставило тогда очень задуматься над сущностью их отношений» (А.И. Спиридович «Великая война и февральская революция. 1914-1917». Т. 1. Нью-Йорк. 1960. С. 86).



Профессор С.П. Федоров с группой слушателей Военно-медицинской академии академии на операции.
http://humus.livejournal.com/4008563.html

«Вот каким неожиданным, прямо-таки чудесным образом, – писал еще в 1920 г. игумен Серафим (Кузнецов), – Господь Бог разрушает все козни врагов правых людей! Как чудесно торжествует правда Божия! Замужняя женщина оказалась девственницей. […] Подлые клеветники были убеждены, что нет средств доказать ее чистоту, коль скоро она вышла замуж и прожила с мужем несколько лет. Верили клевете почти все, и духовные и мiрские, и свои и чужие. Защиты от клеветы не было, ибо люди так низко пали, что потеряли способность отличать правду от лжи. Но Господь Бог, для Которого нет ничего невозможного, решил поразить гнусных клеветников с самой непредвиденной для них стороны: г. Вырубова осталась девственницей. […] Это есть одно из великих чудес нашего времени. […] …Это дело выше человеческого разумения, это дело Божественного Провидения!» (Игумен Серафим (Кузнецов) «Православный Царь-Мученик». М. 1997. С. 178-179).
Но вот как продолжал писать, имея возможность процитированное нами прочитать, протопресвитер Георгий Шавельский: «О Вырубовой в обществе шла определенная слава, что она живет со “старцем”. Слухи были так распространенны и настойчивы, что […] в 1914 году, кажется, в мае, устроив нарочито свидание со мной, она пыталась найти у меня защиту против таких слухов. Раньше относившаяся ко мне с большим вниманием, после того разговора она как будто круто переменилась в отношении ко мне» (Протопресвитер Георгий Шавельский. «Воспоминания последнего протопресвитера Русской Армии и Флота». Т. 1. С. 193).
В изображении протопресвитера этот довоенный разговор выглядел следующим образом: «– Я, батюшка, хочу поделиться с вами своими переживаниями. Кажется, я никому не делаю зла, но какие злые люди! Чего только они не выдумывают про меня, как только они ни клевещут! Вот теперь распускают слухи, что я живу с Григорием Ефимовичем… – Охота вам, – перебил я ее, – обращать внимание на такие глупости. Ну, кто может поверить, чтобы вы жили с эти грязным мужиком? – Она сразу прервала разговор» (Там же. С. 63).
Нам неважно, какие слова звучали в то время в действительности. Важно иное: желание священника и годы спустя оскорбить, унизить, втоптать в грязь. Неутоленное ни годами, ни революцией, ни братоубийственной войной, ни эмиграцией чувство внутренней злобы. Таков был этот т.н. «служитель Алтаря Господня»! «На людях можно казаться добрым и благочестивым, – пишет, пусть и по другому поводу, в своих воспоминаниях Анна Александровна, – и легко обижать и клеветать на невинных, но есть Бог» («Дорогой наш Отец». С. 193).
Да, есть Бог! И всякая неправда, скверна и нечистота становится явной в свете Евангелия. Вспомним слова Спасителя: «Какой из вас отец, когда сын попросит у него хлеба, подаст ему камень? или когда попросит рыбы, подаст ему змею, вместо рыбы?» (Лк. 11, 11).



Протопресвитер военного и морского духовенства Георгий Шавельский (1871–1951) – происходил из семьи выкрестов Витебской губернии. С июня 1913 г. почетный настоятель Феодоровского Государева собора в Царском Селе; с октября 1915 г. член Святейшего Синода. В эмиграции известен как один из деятелей экуменического движения.

О том, какими христианами были многие из людей высокопоставленных, приближенных к Царю, нередко даже и Его Родственников, свидетельствовали они сами.
Во время январской поездки 1915 г. в Ставку в Свитском поезде шли обычные разговоры. «Сойдясь после завтрака, начали разговаривать о Распутине и катастрофе с Вырубовой. Было интересно слышать мнение людей, вращавшихся в разных кругах общества. Оказалось, что в разных кругах высказывалось одно и то же сожаление, что Вырубова выжила. С ее смертью связывали падение влияния Распутина. В этом были все убеждены. К ней все относились враждебно. Враждебно относились и все мы, ехавшие в Свитском поезде, враждебно относились и лица, ехавшие с Государем. И всё за ее близость к Распутину, за ее поддержку Распутина перед Царской Семьей. Вне этого Вырубова была бы очень симпатична. Единственным человеком, расположенным к Вырубовой и Распутину, при поездках Государя, являлся Н.П. Саблин. Но, конечно, при встречах с Анной Александровной, все оказывались самыми расположенными к ней людьми, готовыми на все услуги. Такова жизнь» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.» Т. I. С. 87).
Слава Богу, что сама Анна Александровна, при всей своей необычайной простоте, не заблуждалась насчет всех этих любезников, хорошо понимая в Кого они метили. «Я лично постоянно угадывала разные оскорбления во взглядах, и в “любезных” пожатиях руки и понимала, что злоба эта направлена через меня на Государыню» («Верная Богу, Царю и Отечеству». С. 97).
В настоящее время, заметим, клевещут гораздо изощреннее. Для наглядности приведем выдержки из книги двух печально известных авторов-«богословов», пожелавших укрыться под одним общим, нет, слава Богу, не одеялом, а пока всего лишь псевдонимом: «И.В. Смыслов». Почему они это сделали, хорошо будет видно из самих цитат. (Гадить, как известно, лучше под покровом темноты, чтобы не заметили и не надавали пощечин.)
«…То, что Вырубова, – пишут они, – оказалась девственницей, еще не означает, что она была человеком, достойным уважения (простите, но это не свидетельствует даже о том, что она не была, скажем так, развратницей)» (И.В. Смыслов «Царский путь. Размышления о канонизации царской семьи». Изд. 2, испр. и доп. М. 2002. С. 151-152 // Материалы интернета). Подобным брехунам, как видим, и официальное медицинское заключение нипочем. Они, так сказать, «продвинутые» так, что дальше уже некуда. Примечательно, что тут же за этим более чем прозрачным намеком, повторяющим зады сплетен генеральши Богданович, следует практически взаимоисключащее утверждение. Но авторов это, похоже, ни капельки не смущает: стрелять, так стрелять из всех стволов, не заботясь о логике (авось не заметят).
Вот как, однако, они продолжают: «Что же до Вырубовой, лучшей подруги Государыни, над дружбой которых так приторно сейчас вздыхают, то очень удивительно, как Государыня вообще могла иметь с ней что-то общее (удивительно, конечно, если считать Государыню святой). Хотя надо сказать, что весьма странными выглядят отношения с Вырубовой Царской Четы вообще. […] Все это странно, но если считать Царскую Чету святой – странно вдвойне... Наконец, М.В. Лемке в своем изданном позднее дневнике приводит дословно списанную им телеграмму Вырубовой Государю в Ставку, присланную в день рождения Государыни, 25 мая 1915 г.: “Государю Императору. Горячо всем сердцем поздравляю, помоги всесильный Господь. Серенький день, еду в собор, после в ванну; очень одиноко. Аня”! Да нормальная жена гнала бы эту кокетку с ее эротическими двусмысленностями взашей!..» (Там же).
Приведенные слова требуют разбора. Прежде всего, о самом М.К. Лемке. Этот офицер, член масонской ложи выполнял в Ставке роль своего рода агента и соглядатая активных противников Царской власти (Н.Ф. Степанов (Н. Свитков) «Масонство в русской эмиграции (к 1 января 1932 г.)». Изд. 3. Сан-Пауло. 1966 // О.А. Платонов «Тайная история масонства. Документы и материалы». Т. II. М. 2000. С. 411; О.А. Платонов «Тайная история масонства. 1731-1996». М. 1996. С. 358).



Михаил Константинович Лемке (1872–1923) – историк и журналист. Аккредитованный военный корреспондент Ставки (пробыл там восемь с половиной месяцев). Деятельный «партийный работник» социалистов-революционеров. Масон.
Контрразведчик генерал Н.С. Батюшин называл его не иначе как шпионом. «Штабс-капитан Лемке, – пишет он, – попадает в Ставку благодаря своему очень давнему знакомству с еще 1891 года с генерал-квартирмейстером при Верховном главнокомандующем генералом Пустовойтенко в доме его жены. Это обстоятельство создает непонятную между ними откровенность, доходящую даже до того, что он ставит Михаила Лемке в известность о веденной за ним “жандармской слежке”. Мало того, генерал Пустовойтенко заставляет смотреть на него, Михаила Лемке и генерала Алексеева [и тот смотрит! – С.Ф.] как на жертву “жандармского” произвола. В Ставку Михаил Лемке попадает 25 сентября 1915 года в качесте переводчика. Его сначала привлекают к работе по делам печати, а затем с декабря и к дежурству по секретной аппаратной, где в открытую по аппарату Юза передавались секретные оперативные и другие распоряжения фронтов, Военного министерства и т.д. Это свое положение в связи с негограниченным к нему доверием генералов Алексеева и особенно Пустовойтенко Михаил Лемке использовал очень мудро». По словам генерала, он воспользовался «доверчивостью и халатностью чинов Ставки, до генерала Алексеева включительно, чтобы похищать секретные военные документы. Он копировал их почти что на глазах у всех и ежедневно в казенных пакетах отправлял их в Петроград с фельдъегерями. […] …Лемке ни на йоту не изменяет своего поведения вплоть до откомандирования его из Ставки 7-го июня 1916 года» (Н.С. Батюшин «Тайная военная разведка и борьбе с ней». М. 2002. С. 116, 113-114).
М.К. Лемке знал о существовании заговора, в котором участвовали А.И. Гучков, А.И. Коновалов, генералы А.М. Крымов и М.В. Алексеев. На второй день февральского переворота 1917 г., при содействии А.Ф. Керенского, его назначили управляющим Экспедицией заготовления государственных бумаг. От временщиков он получил 100 тысяч рублей на печатание мемуаров, что он и осуществил, но уже при большевиках, оставивших его на том же посту управляющего. Огромный том его дневников (800 страниц) большого формата был напечатан в 1920 г. по старой орфографии (!) в государственном издательстве в Петрограде на роскошной по тем временам бумаге. Автор, между тем, стал членом ВКП(б).


В своих дневниках М.К. Лемке называет Императора не иначе как «набитым дураком и мерзавцем» (М.К. Лемке «250 дней в Царской Ставке. 1914-1915». Минск. 2003. С. 282). Так что сфальсифицировать телеграмму ему, конечно, ничего не стоило, а подлинного текста ее не было найдено; во всяком случае, не предъявлено. К тому же в самом тексте дневника его автор именует Анну Александровну «Анной Сергеевной» (М.К. Лемке «250 дней в Царской Ставке. 1916». Минск. 2003. С. 658
Однако, даже если бы текст и был подлинным, ровно ничего предосудительного он не содержит, а то, что мы видим в процитированном нами выше отрывке, есть продукт фальсификации «И.В. Смыслова». Во-первых, речь идет о событиях 1916-го, а не 1915 года, как у «высокоученых» авторов. Ну, а во-вторых, дело в том, что телеграмма предварялась следующими словами М.К. Лемке: «Сегодня, в день рождения Александры Феодоровны, Царь получил из Евпатории телеграмму…» (Там же). Выпадение «Евпатории» у авторов клеветнического опуса не случайно, ибо, конечно же, речь идет о лечебной, а отнюдь не о гигиенической процедуре. В связи с этим хотелось бы порекомендовать единому в двух лицах г-ну «Смыслову» перечитать еще раз ну хоть прозу М.Ю. Лермонтова, особенно те места, где речь идет о принятии ванн на Минеральных водах.
Таким образом, именно авторы этой гнусной книжонки являются отцами, но не духовными, а отцами-клеветниками, создателями тех самых «эротических двусмысленностей», о которых пишут сами, обвиняя в этом других.
Возвращаясь к «нашим баранам», мы вынуждены констатировать старую истину, о том, что каждый понимает в меру своей испорченности и жизненного опыта. Слава Богу, что Анна Александровна помянула про лечебную ванну, а не то, например, что она собирается в бювет. Бог знает, что в таком случае взбрело бы в голову преподавателям современных духовных учебных заведений Московской Патриархии. На подобных рода подтасовках построены, увы, все опусы этих двух наставников будущих русских священников, о чем нам уже как-то приходилось писать («Ждать умейте!». К 60-летию Сергея Фомина. М. 2011. С. 446-459).
Что же касается реакции общества на ранение А.А. Вырубовой, то по отношению к ней наблюдалось то же, что ранее и к Г.Е. Распутину.
«Господствовавшим чувством, – описывал впечатления при получении на яхте “Штандарт” известия о покушении на Царского Друга П. Жильяр, – была надежда освободиться, наконец, от этого зловредного существа; впрочем, не решались еще всецело отдаться этой радости: у этого проклятого мужика душа была, казалось, пришита к телу, и можно было опасаться, что он и тут избегнет смерти. ([…] Его исцеление было сочтено за чудо: ни огонь, ни яд не действовали на того, кого явно хранил Бог!)» («Император Николай II и Его Семья. По личным воспоминаниям П. Жильяра». С. 66).
Плохо скрываемое разочарование читается и в дневниковой записи вдовствующей Императрицы (30.6.1914): «Все вечерние газеты полны сообщений о попытки убийства Р[аспутина], который, однако, не умер, а лишь ранен какой-то женщиной» («Дневники Императрицы Марии Феодоровны (1914-1920, 1923 годы)». Сост. Ю.В. Кудрина. М. 2005. С. 42).
«К нашему большому огорчению, операция была удачной и, после долгого выздоровления, Распутин полностью поправился», – в таких выражениях о покушении писала дочь Лейб-медика, которому было доверено здоровье Наследника Престола Российской Империи! («Царский Лейб-медик. Жизнь и подвиг Евгения Боткина. С. 201).
Новость о смерти Г.Е. Распутина в декабре 1916 г. «была принята везде с неистовой радостью, – вспоминал младший сын Лейб-медика. – В нашей семье царило большое ликование…» (G. Botkin «The real Romanovs». London, N.Y. 1932. P. 127).
«Надо бы и ее бросить в Невку, – с явным сожалением писал после убийства Царского Друга вдовствующей Императрице, имея в виду при этом А.А. Вырубову, Великий Князь Николай Михайлович. – Какой грустный сочельник» («Момент, когда нельзя допускать оплошностей». Письма Великого Князя Николая Михайловича вдовствующей Императрице Марии Феодоровне // «Источник». 1998. № 4. С. 22).
Всё же относительно ранения А.А. Вырубовой в железнодорожной катастрофе та же вдовствующая Императрица Мария Феодоровна сумела, слава Богу, сдержать свои чувства. В самый день крушения поезда она занесла в свой дневник: «Мы слышали, что случилась ужасная железнодорожная катастрофа, между нами и Царским Селом. Бедняга А.В. при смерти. У нее трещина в черепе и в двух местах сломана нога. То же самое с бедным казачьим офицером Белым. Обе ноги и грудь сильно раздавлены» («Дневники Императрицы Марии Феодоровны (1914-1920, 1923 годы)». С. 85).



Продолжение следует.

АННА ВЫРУБОВА И ЦАРСКАЯ СЕМЬЯ (14)




В лазарете


«Каждый день в продолжение почти 4 месяцев, – вспоминала Анна Александровна, – Государыня Мария Феодоровна справлялась о моем здоровье по телефону» («Верная Богу, Царю и Отечеству». С. 85).
Газетные публикации давали противоречивые сведения.
3 января: «По полученным нами поздно ночью сведениям, в состоянии здоровья фрейлины Ея Величества А.А. Вырубовой до 4 ч. ночи не произошло заметного ухудшения. Тем не менее положение А.А. Вырубовой представляется весьма тяжелым и к больной, находящейся в Дворцовом госпитале, был вызван священник, который в присутствии Высокопоставленных Лиц и родителей раненой супругов Танеевых – причастил А.А. Вырубову Св. Таин» («Крушение пассажирского поезда на М.-В.-Рыбинской жел. дор.» // «Биржевые Ведомости». № 14588. Утр. вып. Пг. 1915. 3 января. С. 2).
4 января: «Состояние здоровья фрейлины Ея Величества А.А. Вырубовой со вчерашнего дня значительно ухудшилось. Врачи и родные опасаются за жизнь больной. Около ее кровати неотлучно находятся ее родные и медицинский персонал Дворцового госпиталя» («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 4 января. С. 2).
5 января: «Вчера окончательно выяснилось, что здоровье фрейлины Ея Величества А.А. Вырубовой значительно улучшилось. Пользующими А.А. Вырубову врачами окончательно установлено, что у нее имеется перелом ноги в двух местах. На перелом наложена повязка и, по заключению врачей, всякая опасность и необходимость ампутации миновала. Внушают некоторое опасение повреждение черепа, на котором возможны трещины, а также повреждение позвоночника. Если сегодняшним осмотром врачей будет установлено отсутствие более или менее серьезных повреждений как на черепе, так и на позвоночном столбе, то, по заключению врачей, А.А. Вырубова безусловно оправится от понесенных ею ранений» («Катастрофа под Петроградом» // «Петроградский Курьер». 1915. 5 января. С. 3).



Раненая А.А. Вырубова в Царскосельском лазарете.

Воспоминания самой Анны Александровны дают представление о методах и результатах ее лечения:
«На следующее утро [т.е. 3 января 1915 г.] меня оперировали, и дальнейшие шесть недель были сплошной болью, причем левая нога с двумя поломами мучили меня даже меньше, чем спина и правая нога, вывихнутая и вся в порезах. Раны на голове тоже были очень болезненны, и даже началось воспаление мозга. Мои родители, Императрица и Дети навещали меня ежедневно, но, несмотря на это, невнимание и недоброе отношение доктора Гедройц продолжали себя давать знать» («Неопубликованные воспоминания А.А. Вырубовой» // «Новый Журнал». № 131. Нью-Йорк. 1978. С. 157-158).
В более ранних воспоминаниях А.А. Вырубовой можно почерпнуть некоторые дополнительные подробности: «В 9 часов утра на следующее утро мне дали хлороформу и в присутствии Государыни сделали перевязку; от тяжких страданий я проснулась, когда меня подымали на стол, и меня снова усыпили. С первого дня у меня образовались два огромных пролежня на спине. Мучилась я особенно от раздавленной правой ноги, где сделался флебит, и от болей в голове – менингита; левая, сломанная в двух местах нога не болела.
Затем сделалось травматическое воспаление обоих легких. Гедройц и доктор Боткин попеременно ночевали в лазарете. Но первую не смели будить, так как тогда она кричала на меня же, умирающую. Сестры были молодые и неумелые, так что ухаживать за мною приходилось студентам и врачам. После 10 дней мучений мать выписала фельдшерицу Карасеву
[1], которая принимала всех детей у моей сестры, и если я осталась жива, то благодаря заботливости и чудному уходу Карасевой. Гедройц ее ненавидела. Она же не допустила профессора Федорова меня лечить, сделав сцену Государыне» («Верная Богу, Царю и Отечеству». С. 84-85).
[1.] Евгения Венедиктовна Карасева – фельдшер-акушер. Служила в госпитале Петергофского Дворцового ведомства. С мужем, Василием Филипповичем, статским советником, инспектором народных училищ жила в Петергофе (ул. Ольгинская, 7).

Это новое преступное бездействие медиков французский посол М. Палеолог в своем дневнике объяснял тем, что А.А. Вырубова находилась-де «в таком состоянии полного физического истощения и шока, что хирурги посчитали невозможным сразу же оперировать ее и ждали, когда она восстановит свои силы. Они решили дать ей отдохнуть…» (М. Палеолог «Дневник посла». С. 226).
Однако подобное «объяснение» легко дезавуируется тем несомненным обстоятельством, что В.И. Гедройц и другие очевидцы-единомышленники (В.Ф. Джунковский, например) полагали (открыто высказывая это свое мнение), что Анна Александровна до утра не доживет. Зачем, мол, тогда и возиться. Они вовсе не «решили дать ей отдохнуть», в надежде на то, что «она восстановит свои силы». Они решили дать ей умереть.
«Вне всякого сомнения, – пишут современные медики, – то, что травмы, полученные Вырубовой в результате железнодорожной катастрофы, были очень тяжелыми. Тяжелыми настолько, что княжна Гедройц, опытный врач-хирург, прошедшая в полевом лазарете русско-японскую войну, высказалась против транспортировки пострадавшей» («Медицина и Императорская власть в России. Здоровье Императорской Семьи и медицинское обезпечение первых лиц в России в XIX – начале ХХ века». С. 247).
В том же современном коллективном труде приведены и другие небезынтересные наблюдения: «Катастрофа произошла около шести часов вечера, в лазарет А.А. Вырубова была доставлена в 23.15. Но перевязана и прооперирована Вырубова была только утром на следующий день» (Там же).



На этом и следующих двух снимках – С.А. Танеев с невестой княжной Т.И. Джорджадзе в лазарете у раненой во время железнодорожной катастрофы сестры Анны.

Состояние здоровья Анны Александровны во время нахождения ее в госпитале можно более или менее точно восстановить благодаря дошедшим до нас дневниковым записям Государя, Государыни и двух Их старших Дочерей («Августейшие сестры милосердия». С. 68-69, 71, 73, 76, 78, 80, 81).
Для краткости мы будем здесь и в дальнейшем Их обозначать: Царь, Царица, Ольга, Татьяна.
Ольга (3 января): «Ане немного легче. Левая нога в бедре и голени сломана, скуловая и височная кости треснуты, глаз правый синий и всё тело в кровоподтеках. Под наркозом наложили гипсовую повязку».
Татьяна (3 января): «У нее температура 36,6, но голова и нога болят».
Царь (4 января): «Посетил Аню в лазарете; слава Богу, ей лучше, хотя она ощущает боли во всем теле».




Ольга (9 января): «Аню переложили на новую койку. Лучше, но жар».
Ольга (10 января): «Аню поднимали, она орала, и ее смотрели рентгеном. Кость хорошо срослась, голова болит. Вечером 38,7. […] После обеда ездили к Ане. Спаси, Боже, и помилуй».
Ольга (13 января): «Аня так себе, флебит правой ноги».
Ольга (22 января): «У Ани 38,2, голова болит».
Ольга (26 января): «Ане лучше, 37,6».
Ольга (27 января): «У Ани температура нормальная».
Ольга (28 января): «У Ани голова болит».
Ольга (29 января): «Теперь у Ани ангина и вечером 38,5».
Ольга (31 января): «Ане лучше, 37,4».
Ольга (1 февраля): «Ане лучше – садится сама».
Ольга (6 февраля): «Аню рентгеноскопировали».




Восприятие Государыней состояния А.А. Вырубовой в период пребывания ее в лазарете было осложнено чрезмерным доверием княжне В.И. Гедройц. Это в полной мере ясно из Ее писем этого периода.
(25 января): «Теперь она [А.А. Вырубова] внезапно полюбила сестру Шевчук и требует, чтобы та ночью спала у нее в комнате». (В процитированном отрывке из письма Государыни речь, вероятно, идет о сестре милосердия Ф.С. Войно. «Я поступила к Вырубовой, – показывала Феодосия Степановна на следствии 1917 г. (Э.С. Радзинский «Распутин: жизнь и смерть». С. 325), – после несчастья с нею в поезде. Это было в конце января 1915 г. Вырубова была тогда еще в очень тяжелом состоянии и без посторонней помощи обходиться не могла... Фельдшер [А.И. Жук] поступил позже меня, когда Вырубова могла уже передвигаться. Днем я работала в госпитале у Вырубовой, а ночью ездила к ней самой, делала массаж, оказывала ей все медицинские услуги. Когда она не могла подниматься, к ней очень часто приезжала Царица и Дети, и редко бывал Царь».)
(26 января): «Она выглядит хорошо, только постоянно жалуется на правую ногу. Она жаждет вернуться к себе домой, и если температура будет совершенно нормальная, кн[яжна Гедройц] ничего не будет иметь против этого».
(27 января): «Аня поправляется, хотя у нее болит правая нога, но температура почти нормальная вечером. Она опять толкует о переезде к себе домой».



Императрица Александра Феодоровна (справа) и княжна В.И. Гедройц (слева) перевязывают в лазарете раненого.

В этот период подле А.А. Вырубовой появился еще одни человек – уже упоминавшийся нами санитар (затем фельдшер) Аким Иванович Жук [2]. «По приказанию врачей, которые пользовали Вырубову, – отвечал он на вопросы следователя в 1917 г. – я стал ходить к ней... При перевязках Вырубову нужно было поднимать... я обладаю большой физической силой, а Вырубова женщина тяжелая» (Э.С. Радзинский «Распутин: жизнь и смерть». С. 325).
[2.] Аким Иванович Жук (1868 – после 1917) – санитар Сводного ЕИВ полка, ухаживавший за А.А. Вырубовой после железнодорожной катастрофы 1915 г., почитатель Г.Е. Распутина. Служил в Царскосельском лазарете А.А. Вырубовой. Впоследствии – фельдшер. «Доктора, – вспоминала А.А. Вырубова, – пригласили сильного санитара по фамилии Жук, который стал учить меня ходить на костылях. Он же меня вывозил летом в кресле во Дворец и в церковь, после шести месяцев, которые я пролежала на спине» («Верная Богу, Царю и Отечеству». С. 85). В 1916 г., когда А.А. Вырубовой грозила опасность, по ее словам, «при выездах в лазарет всегда сопутствовал мне санитар Жук…» («Дорогой наш Отец». С. 189-190). В 1917 г. А.И. Жук допрашивался Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства. Через него А.А. Вырубова вела переписку с Царственными Мучениками.


Продолжение следует.
madril

Video LUZIFER INSIDE. Das Höllentor zur pädophilen NWO TransGenda. TEIL 1, PART 1

сент 2019 Video LUZIFER INSIDE. Das Höllentor zur pädophilen NWO TransGenda. TEIL 1, PART 1, De-Eng, 58 мин
Die neue Weltordnung und ihre pädophile Tansgener Agenda (TransGenda). Über Disney, MK-Ultra, Monarch Sklaven, Popstars und die wahre Fratze hinter den Teenie Stars. Sie alle haben eine düstere Botschaft im Auftrag der NWO.

madril

Video LUZIFER INSIDE. Das Höllentor zur pädophilen NWO TransGenda. TEIL 1, PART 2

сент 2019 Video LUZIFER INSIDE. Das Höllentor zur pädophilen NWO TransGenda. TEIL 1, PART 2, De-Eng, 34 мин
Die neue Weltordnung und ihre pädophile Tansgener Agenda (TransGenda). Über Disney, MK-Ultra, Monarch Sklaven, Popstars und die wahre Fratze hinter den Teenie Stars. Sie alle haben eine düstere Botschaft im Auftrag der NWO.