November 26th, 2019

«ЖИТЬ СТАЛО ЛУЧШЕ, ЖИТЬ СТАЛО ВЕСЕЛЕЙ…»


Джордж Оруэлл (1903–1950).


НАШ МIР И ЕГО СКРЕПЫ


«Мысли в ее голове все до единой состояли из лозунгов, и не было на свете такой ахинеи, которой бы она не склевала с руки у партии».
Дж. ОРУЭЛЛ.


«Статистика в первоначальном виде – такая же фантазия, как и в исправленном.
Чаще всего требуется, чтобы ты высасывал ее из пальца. Например, министерство изобилия предполагало выпустить в 4-м квартале 145 миллионов пар обуви. Сообщают, что реально произведено 62 миллиона. Уинстон же, переписывая прогноз, уменьшил плановую цифру до 57 миллионов, чтобы план, как всегда, оказался перевыполненным. Во всяком случае, 62 миллиона ничуть не ближе к истине, чем 57 миллионов или 145.
Весьма вероятно, что обуви вообще не произвели. Еще вероятнее, что никто не знает, сколько ее произвели, и, главное, не желает знать. Известно только одно: каждый квартал на бумаге производят астрономическое количество обуви, между тем как половина населения Океании ходит босиком. […]
Телекран все извергал сказочную статистику. По сравнению с прошлым годом стало больше еды, больше одежды, больше домов, больше мебели, больше кастрюль, больше топлива, больше кораблей, больше вертолетов, больше книг, больше новорожденных – всего больше, кроме болезней, преступлений и сумасшествия.
С каждым годом, с каждой минутой все и вся стремительно поднималось к новым и новым высотам. […]
…Всегда ли было это ощущение, что ты обкраден, обделен? […]
Он снова окинул взглядом зал. Почти все люди были уродливыми – и будут уродливыми, даже если переоденутся из форменных синих комбинезонов во что-нибудь другое. […]
Если не оглядываешься вокруг, подумал Уинстон, до чего же легко поверить, будто существует и даже преобладает предписанный партией идеальный тип: высокие мускулистые юноши и пышногрудые девы, светловолосые, беззаботные, загорелые, жизнерадостные. На самом же деле, сколько он мог судить, жители […] в большинстве были мелкие, темные и некрасивые.
Любопытно, как размножился в министерствах жукоподобный тип: приземистые, коротконогие, очень рано полнеющие мужчины с суетливыми движениями, толстыми непроницаемыми лицами и маленькими глазами. Этот тип как-то особенно процветал под партийной властью».



Джордж Оруэлл «1984» (1949).

АННА ВЫРУБОВА И ЦАРСКАЯ СЕМЬЯ (17)




Дорогой Отец


В первые дни после катастрофы Царская Семья посещала А.А. Вырубову практически ежедневно («Августейшие сестры милосердия». С. 68-71, 80).
Татьяна (3 января): «Утром две с Мама поехали к “Знамению”, оттуда к нашим. Ане немножко лучше. […]…Все 5 с Папá поехали к нашим. Мамá с 2 часов там. Побыли у Ани».
Царь (3 января): «Утром узнал, что Ане немного лучше. Аликс поехала на операцию и оставалась почти до часа. […] В 2 часа поехал с детьми на ёлку в манеж, а после в лазарет к Ане. Посидел с нею…»
Татьяна (4 января): «Утром в 10 часов мы две с Мамá поехали в наш лазарет к Ане. Там посидели до 10.30. Поехали с Папá в церковь. Завтракали с Папá и Мамá. В 2 часа поехали опять на елку. […] Заехали за Мамá и поехали к Ане. […] В 9.30 опять 3 с Мамá поехали к Ане. Заходили ко всем…»




Татьяна (5 января): «В 10 часов Мамá и мы две поехали к “Знамению”, оттуда в лазарет. Были немножко у Ани. […] Завтракали с Папá и Мамá. В 2 часа мы две опять поехали в лазарет. Были у Ани […] В 9.20 поехали две в лазарет. Были у Ани и нижегородцев. […] Мамá сердце».
Татьяна (6 января): «Утром в 10 часов мы две поехали к Ане в лазарет. Сидели у нее до 10.30. […] После обеда в наш опять».
Царь (6 января): «В 4 ч. поехал с Анастасией в лазарет, зашел ко всем раненым офицерам, а под конец посидел у Ани».
Татьяна (7 января): «В 10 часов мы две поехали к “Знамению”, оттуда к нашим в лазарет. Заходили на минутку к Ане».




Татьяна (8 января): «Днем поехали с Мамá в лазарет. Зашли к Ане».
Царь (8 января): «Погулял и поехал в лазарет с Мари. Посетил Аню…»
Царь (11 января): «…Поехал в лазарет к Ане…»
Царь (12 января): «Вечером заехали ненадолго к Ане; она страдала болями в ноге».
Царь (15 января): «Вечером посетил Аню и офицеров в лазарете».
Царь (17 января): «…Посетил Аню и офицеров в лазарете».
Царь (19 января): «…Поехал в лазарет и посетил Аню и офицеров».
Царь (21 января): «После обеда поехали вместе в лазарет. Ане лучше. Простился с нею и ранеными офицерами. Читал. Уложил Свой мелкий скарб для новой поездки». (Государь выехал в Ставку утром 22 января, вернулся утром 2 февраля.)
Татьяна (1 февраля): «Были немножко у Ани. Видели невесту
[1] брата».
[1.] Княжна Тинатин Ильинична Джорджадзе (1900–1990), на которой С.А. Танеев женился 5 февраля 1917 года. Государыня в письмах А.А. Вырубовой интересовалась судьбой ее брата и его супруги: (8.12.1917): «Где Сережа с женой?» (9.1.1918): «Но где Сережа и Тина, ничего о них не знаю». (5.2.1918): «…Помню Наш Друг сказал, что после женитьбы Сережи он [Г.Е. Распутин] умрет». После революции Танеевы эмигрировали в США. Скончались в Нью-Йорке.


Сергей Танеев со своей невестой Тинатин Джорджадзе и сестрой Александрой Пистолькорс.

«Каждый день ее навещал кто-либо из Царской Семьи, – писал, имея в виду А.А. Вырубову, А.И. Спиридович, – не говоря уже про ее родных. Приезжал и Распутин» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.» Т. I. С. 85).
Посещения Григорием Ефимовичем Анны Александровны, а заодно и Александровского Дворца также отмечены в дневниках и письмах Членов Царской Семьи («Августейшие сестры милосердия». С. 68-69, 72-73, 82, 90).
Татьяна (3 января): «Вечером к Ане ездили с Григорием Ефимовичем».
Ольга (5 января): «Вечером снова в лазарет. […] Григорий Ефимович».
Царь (9 января): «После обеда к нам зашел Григорий от Ани и остался к чаю».
Ольга (16 января): «Григорий Ефимович был».
Татьяна (20 января): «После обеда был Григорий…»
Царь (20 января): «Вечером к нам приехал Григорий».
Царица (29 января): «…Аню видела только мельком. Наш Друг приходил туда».
Ольга (7 февраля): «В 3.30 ездили к нашим и Ане, Григорий Ефимович был. […] Вечером Григорий Ефимович».
Царь (7 февраля): «Вечером у нас сидел Григорий».




После возвращения 15 февраля Анны Александровны к себе домой, Г.Е. Распутин стал приходить туда.
Царь (27 февраля): «Вечером читал. Провели полчаса у Ани с Григорием». (На следующий день, 28 февраля Государь выехал в Ставку, вернувшись утром 11 марта.)
Татьяна (20 марта): «С 2 до 3 ½ были в церкви. Поехали к Ане, там был Григорий».
Царь (22 марта, Светлое Христово Воскресение): «День простоял лучезарный. В 11 час. христосовались со всеми придворными до 12 ½. После завтрака долго погулял и поработал. В 6 час. приехал Григорий ненадолго. Читал. В 7 час. поехал к вечерне. Вечер провели у Ани с Н.П. Саблиным».
Гоф-фурьерский журнал (1 апреля): «В половине десятого [вечера Ея Величество] принимала Григория Ефимовича Распутина» («Хроника великой дружбы». С. 187).
Царь (1 апреля): «Вечером посидели втроем с Григорием». (Утром 4 апреля Царь выехал в Ставку. Вернулся утром 22 апреля).
Царица (5 апреля): «Татьяна и Анастасия были у нее днем и встретили там Нашего Друга».
Царица (9 апреля): «Теперь Наш Друг у нее».
Царица (15 апреля): «…Чувствую Себя положительно лучше, так что хочу пойти к Ане и повидать у нее Нашего Друга…»
Царь (27 апреля): «Вечер провели у Ани с Григорием».
Царица (7 мая): «Пошла к Ане и просидела до 5-ти. Видела там Нашего Друга».
Ольга (9 мая): «У Гр[игория] Ефим[овича] были. После ко Всенощной» («Августейшие сестры милосердия». С. 101).
У Анны Александровны Г.Е. Распутин бывал не только сам, часто туда приходили и его домочадцы.
Ольга (17 января): «Жена и дочь Григория Ефимовича были» (Там же. С. 72).
Царица (30 января): «Девочки Нашего Друга пришли туда, чтобы повидать Нас».
По словам Матрены Распутиной, «госпожа Вырубова была своей» в их доме» («Дорогой наш Отец». С. 76).
Проявлял Григорий Ефимович заботу и о матери А.А. Вырубовой – Надежде Илларионовне Танеевой.
Царица (6 марта): «Анина мать была очень больна, страшный припадок камней в печени, но сейчас ей лучше, – еще один такой приступ, и это, по словам Нашего Друга, будет ее конец».
Сохранились и более поздние телеграммы Г.Е. Распутина из Покровского, свидетельствующие об этих добрых отношениях: (10 июля): «Умоляю не скорби, не время уходить матери»; (14 июля): «Болезни пройдут. – Мама от неправды хворает, разных событий. Ее чистая душа не вынесла как тучи» (Г.Е. Распутин-Новый «Духовное наследие». С. 78, 82).
Вообще, по словам С.П. Белецкого, «к семье своей А.А. Вырубова была привязана: горячо любила своего брата, сестру и, не имея своих детей, проявляла особую нежность к детям своей сестры, к которой всегда заезжала, когда бывала в Петрограде» («Падение Царского режима». Т. IV. М.-Л. 1925. С. 231).



Княгиня О.В. Палей (мать А.Э. Пистолькорса, мужа сестры Анны Александровны) во время посещения ею пострадавшей в железнодорожной катастрофе А.А. Вырубовой в доме последней. 1915 г.

«Многие друзья посещали меня, – читаем в воспоминаниях Анны Александровны. – Приехала сестра [2] из Львова, куда ездила к мужу [3], а брата [4] отпустили на несколько дней с фронта. Приходил и Распутин. Помню, что в раздражении я спрашивала его, почему он не молится о том, чтобы я меньше страдала» («Верная Богу, Царю и Отечеству». С. 84-85). «…Он мне ответил: “Бог переменил твой крест, лучше страдать телом, чем душевно”. Понемногу всё стало хорошо» («Дорогой наш Отец». С. 215).
[2.] Александра Александровна Пистолькорс (1885–1968), урожденная Танеева. Сестра А.А. Вырубовой, супруга (1908) А.Э. Пистолькорса. Среди своих ее называли обычно Алей. Многие осуждали ее за то, что она почитала Г.Е. Распутина.
[3.] Александр Эрикович фон Пистолькорс (1885–1944) – старший сын княгини О.В. Палей от первого брака. Офицер Лейб-Гвардии Конного полка (1905), камер-юнкер. Будучи почитателем Г.Е. Распутина, часто посещал его. Посаженный отец на свадьбе Б.Н. Соловьева и М.Г. Распутиной (дочери старца) в сентябре 1917 г. Будучи участником антибольшевицкого заговора, в последние дни декабря 1917 г. вынужден был вместе с семьей выехать в Швецию. Затем супруги эмигрировали во Францию.
[4.] Сергей Александрович Танеев (1887–1975) – церемониймейстер Высочайшего Двора. Окончил два курса Института путей сообщения и математический факультет С.-Петербургского университета. Кандидат математических наук. Во время Великой войны призван на военную службу. Служил в Ахтырском гусарском полку.



Александр Эрикович Пистолькорс со своей супругой Александрой Александровной, урожденной Танеевой.

«Катастрофа, – по словам А.И. Спиридовича, – пролила и новый свет на отношения между Распутиным и Вырубовой» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.» Т. I. С. 86).
По словам генерала, «сам Распутин рассказывал своим друзьям, что катастрофа с Аннушкой еще теснее связала их, что он еще больше полюбил ее и что она сделалась для него “дороже всего на свете, даже дороже Царей”» (Там же. С. 87). Григорий Ефимович говорил, что Анна Александровна «для него […] всех оставит и сделает всё, что он ей скажет» («Падение Царского режима». Т. IV. М.-Л. 1925. С. 231). При этом он внимательно наблюдал за своей духовной дочерью. По словам С.П. Белецкого, «Распутин […] всегда относился подозрительно к влияниям на А.А. Вырубову вне его участия, проверял, так ли и в том ли духе было ей передано, как ему говорили…» (Там же. С. 263).
Совершенно в извращенном виде излагал эту заботу в своих показаниях 1917 г. А.Н. Хвостов, один из тех, кто, маскируясь своим мнимым дружелюбием, пытался организовать убийство Царского Друга: «…На эту придурковатую истеричку он влиял поразительно: она целовала полы его кафтана!.. Он всячески над нею надругивался: например, привозил к ней уличных женщин, свою кухарку, какую-нибудь судомойку, грязную публичную женщину, – всех он привозил, которые ему понравятся, всех он привозил к ней в гости, чтобы укрощать ее гордыню, – всех заставлял угощать, кормить, чтобы смирить ее гордость» («Падение Царского режима». Т. I. Л. 1924. С. 28).
О каких именно женщинах шла речь, видно из писем Государыни и Ее Дочери.



Государыня навещает А.А. Вырубову в ее домике после катастрофы.

Царица (1 марта): «…Мы пошли к Ане […] Я зашла в комнату, где находилась странница (слепая) с своим фонарем – мы побеседовали, затем она прочитала свои акафисты».
Ольга (5 марта): «У Ани в доме живет эти дни странница, слепая, с фонариком и огнем от Гроба Господня. Помнишь, мы ее видели в Петергофе? Такая она уютная, всё молится и читает наизусть длиннейшие акафисты» («Августейшие сестры милосердия». С. 87).
Царица (18 апреля, в день снятия у А.А. Вырубовой гипсовой повязки через три месяца после ее наложения): «В доме Ани произошел пожар – слепая женщина опрокинула свечку, сгорел пол в задней комнате и 2 ящика с книгами. Аня сильно перепугалась. Всегда ей не везет!»
Царица (19 апреля): «Слепая Анисья причащалась сегодня – это она опрокинула лампу в Аниной комнате и подожгла ее».
По словам Т.Е. Боткиной, «во время болезни Вырубовой к ней часто приезжал Распутин, и с тех пор всё чаще и чаще стали говорить о нем в Петербурге, причем говорили не просто, а выдумывали, выдумывали зло и неверно, кто с определенной целью оскорбить Царскую Семью, кто просто из любви к сплетням» (Т. Мельник (рожденная Боткина) «Воспоминания о Царской Семье и Ее жизни до и после революции». С. 20).
Словом, получалось, как некогда писал литератор В.В. Крестовский: одни очерняли «из зависти и досады, зачем не они на его месте, другие просто из любви к мерзостям» (В.В. Крестовский «Торжество Ваала. Деды». Т. 2. М. 1993. С. 117).



Продолжение следует.

АННА ВЫРУБОВА И ЦАРСКАЯ СЕМЬЯ (18)




Новое покушение на Распутина?


8 января в газете «Петроградский Курьер» появилась небольшая заметка под названием «Несчастный случай с Григорием Распутиным». В ней говорилось:
«Вчера вечером на углу Загородного пр[оспекта] и Кузнечного пер[еулка] произошел несчастный случай со старцем Гр. Распутиным. Гр. Распутин направлялся на извозчике во Владимiрский собор. Около указанного места на сани налетел автомобиль и Распутин был выброшен на мостовую. При падении старец получил тяжкие ушибы тела и, как передают, лишился сознания. В автомобиле, благодаря которому пострадал Распутин, находилось одно высокопоставленное лицо – друг Распутина. Последний предоставил свой автомобиль для отвозки Распутина в больницу. Однако по дороге Распутин очнулся и заявил о своем желании отправиться на свою квартиру (Гороховая, 64). О случившемся дали знать на квартиру Е.Е., откуда прибыла проживающая у него сестра епископа Варнавы. Вначале вызванные врачи признали положение старца тяжким. Однако через несколько часов выяснилось, что ушибы, полученные Григорием Распутиным, не являются опасными для жизни. У старца оказались сильно помятыми ноги. Ночь Распутин провел безпокойно. Утром из Царского Села получен был ряд сочувственных телеграмм. Квартиру Григория Распутина посетил целый ряд высокопоставленных лиц, которые, однако, не были допущены к больному.
Наш сотрудник обратился к Григорию Распутину с просьбой принять его для беседы по поводу случившегося. Григорий Распутин просил передать через сестру епископа Варнавы
[1], что Петроградский градоначальник [2] запретил ему принимать кого бы то ни было во время болезни» («Несчастный случай Григорием Распутиным» // «Петроградский Курьер». 1915. 8 января. С. 4).
[1.] Наталия Александровна Прилежаева (1876–?) – сестра Владыки Варнавы (Накропина); супруга и.о. помощника столоначальника I отделения хозяйственного управления при Св. Синоде; была почитательницей Г.Е. Распутина. От его имени она посылала телеграммы А.А. Вырубовой («Верная Богу, Царю и Отечеству». С. 324). По свидетельству современников, это была «немолодая, неглупая, понимающая жизнь и людей женщина […], которую уважал и Распутин». Жила в 17-м доме по Таврической улице, почти напротив Государственной думы. Когда Владыка приезжал в Петербург, он останавливался там. Туда же заезжал к нему и Г.Е. Распутин («Падение Царского режима». Т. III. М.-Л. 1925. С. 252; Т. IV. С. 182, 437).
[2.] С июля 1914 до ноября 1916 г. Петроградским градоначальником был генерал-майор Свиты ЕИВ князь А.Н. Оболенский, с которым полицейское наблюдение зафиксировало одну встречу Г.Е. Распутина (О.А. Платонов «Пролог цареубийства. Жизнь и смерть Григория Распутина». М. 2001. С. 229). Приезжал на место катастрофы поезда, во время которой 2 января 1915 г. была ранена А.А. Вырубова.



Князь Александр Николаевич Оболенский (1872–1924) – из Пажеского корпуса выпущен (1891) в Л.-Гв. Преображенский полк. Командир батальона. Исключен из Гвардии за безпорядки в батальоне (1906). С 1907 служил по Министерству внутренних дел: Костромской вице-губернатор (1908), Рязанский губернатор (1908-1914), Петроградский градоначальник (1914-1916). Зачислен в Свиту ЕИВ (1916). Командовал бригадой, участвовал в Белом движении. С 1920 г. в эмиграции. Скончался в Париже. Похоронен на кладбище Батиньоль.

«Из заметки в „Биржевых новостях“..., – рассказал следователям ЧСК в 1917 г. знакомый Григория Ефимовича Л.А. Молчанов, – я прочел о том, как на его пролетку... налетел автомобиль» (Э.С. Радзинский «Распутин: жизнь и смерть». С. 304). Комментируя эти слова, Э.С. Радзинский совершенно справедливо обращает внимание: «Столь редкий в те годы автомобиль налетает именно на ту пролетку, где едет Распутин...»
Происшествие 7 января, по-видимому, не имело серьезных последствий. 10 января у Григория Ефимовича был день Ангела. Накануне, т.е. через два дня после случившегося на Загородном проспекте, он приезжал в Царское Село. Сначала зашел к А.А. Вырубовой, а затем появился в Александровском Дворце. «После обеда, – записал Царь в дневнике, – к нам зашел Григорий от Ани и остался к чаю». Великая Княжна Ольга Николаевна уточняла: «После 10 часов Григорий Ефимович» («Августейшие сестры милосердия». С. 71).
И наконец, запись в Гоф-фурьерском журнале (9 января): «В 10 ч. с половиной вечера Ея В[еличество] изволили принимать Григория Ефимовича Распутина» («Хроника великой дружбы». С. 178).
В самый день Ангела, 10 января Григорий Ефимович телеграфировал Государыне, благодаря, по всей вероятности, за поздравления: «Невысказано обрадован – Свет Божий светит над Вами, не убоимся ничтожества» (Г.Е. Распутин-Новый «Духовное наследие». С. 82).
В воспоминаниях М.Е. Головиной сохранились некоторые подробности этого празднования: «10 января: день рождения и именины Григория Ефимовича: память святителя Григория Нисского
[3]. Много народа, много подарков. Корзины с фруктами, торты...» («Дорогой наш Отец». С. 265). Однако бдительный Э.С. Радзинский тут как тут со своей ложечкой дегтя: «В то время, когда мужик весело и пьяно справлял именины, Вырубова лежала в безпамятстве – искалеченная на всю жизнь. Боролась с казавшейся неминуемой смертью…» (Э.С. Радзинский «Распутин: жизнь и смерть». С. 323). Не в счет молитвы у одра раненой, побоку фрукты и торты. Даешь бутылку! Не иначе в тот день в квартиру на третьем этаже ее, скрыв в полах пальто, пронес наш болезный писатель-сладострастник. Кроме него, увы, больше некому. Но хочется очень!
[3.] По опубликованным в 1991 г. точным архивным данным Г.Е. Распутин родился 9 января 1869 г. (день памяти святителя Филиппа, митрополита Московского). Крестили его 10 января, в день празднования святителя Григория Нисского (А.В. Чернышов «Покровский “чудодей”. Григорий Распутин: документы против вымысла» // «Тюменская Правда». 1991. № 165. 12 сентября. С. 3).

Среди прочих гостей в тот день Г.Е. Распутина навестил давний его знакомый Л.А. Молчанов, которого хозяин упрекнул, что тот «его забыл». В своих показаниях в 1917 г. Леонид Алексеевич изложил причины, по которым он перестал бывать у Григория Ефимовича: «В начале 1914 г. я получил тревожные сведения о состоянии здоровья моего отца... 20 мая мой отец скончался». После кончины своего родителя, Владыки Алексия, Л.А. Молчанов и прекратил ходить на Гороховую. «У меня появилось апатичное настроение... кроме того, обозревая прошлое всех лиц, которые связали свою судьбу с Распутиным: Илиодора, Гермогена, Даманского, который через Распутина сделал блестящую карьеру, а потом заболел неизлечимой болезнью... я пришел, может быть, к суеверному убеждению, что у Распутина тяжелая рука...» (Там же. С. 323). Может быть, и так, а, может, и нет. Ведь не следует забывать, что показания Л.А. Молчанов давал после переворота, когда на общавшихся с Григорием Ефимовичем смотрели косо.
Характерно, что другие газеты, выходившие в столице, хранили по поводу случая с Григорием Ефимовичем 7 января полное молчание. Единственное упоминание этого происшествия удалось найти в т.н. дневнике французского посла Мориса Палеолога. «Безцветным собирателем питерских сплетен высшего света» называл его русский военный агент во Франции граф А.А. Игнатьев, обозначивший, кстати говоря, в своих изданных в СССР мемуарах и его происхождение: «потомок Греческих Королей [Византийских Императоров] и богатейших одесситов» (Граф Алексей Игнатьев «50 лет в строю Воспоминания». М. 2002. С. 350).
А вот и сама интересующая нас дневниковая запись дипломата: (20.1.1915 н.ст.) «Вчера Распутин попал на Невском проспекте под тройку, мчавшуюся на полной скорости. Его подняли с небольшим ранением на голове. После несчастного случая с госпожой Вырубовой пять дней назад, это новое предупреждение небес более чем красноречиво! Как никогда, Бог недоволен войной!» (М. Палеолог «Дневник посла». С. 230).



Г.Е. Распутин.

Запись содержит множество неточностей, дипломат явно не читал приведенной нами заметки. Тем не менее, фиксация послом даже этого незначительного, с его точки зрения, случая весьма примечательна. Последние две фразы отсылают нас к другой записи, сделанной дипломатом через четыре месяца. Учитывая, что «дневник» посла по названию не является таковым по сути, а формой воспоминаний на основе дневника, – сопоставление этих двух записей весьма интересно.
Эта вторая заметка датируется тоже средой, но 26 мая: «Следующие друг за другом неудачи русских войск дают повод Распутину утолить непримиримую ненависть, которую он давно питает к Великому Князю Николаю Николаевичу. Он всё время интригует против Верховного главнокомандующего, обвиняя его в полном незнании военного искусства и в том, что он желает только создать себе в армии популярность дурного рода, с тайною мыслью свергнуть Императора. […]
Мне также стало известно, что в последнее время Распутин вновь вернулся к своей старой теме: “Эта война оскорбляет Бога!” Недавно вечером, когда он разглагольствовал в доме престарелой госпожи Г. [По-видимому, речь идет о Л.В. Головиной. – С.Ф.], одной из его наиболее восторженных поклонниц, он вещал тоном библейского пророка: “Россия вступила в эту войну против воли Господа Бога. Горе тем, кто по-прежнему отказывается верить в это! Для того, чтобы слышать Божий голос, нужно покорно слушать его. Но, когда человек полон сил, он весь раздувается от спеси: он считает себя умным и относится свысока к простым смертным, пока однажды Божий приговор не грянет над его головой, подобно грому среди ясного неба. Христос возмущен всеми этими жалобами, которые возносятся к Нему с Земли Русской. Но генералы безразличны к тому, что убивают мужиков; это не мешает генералам есть, пить и богатеть!.. Увы! Кровь жертв ложится несмываемым пятном не только на них: она позорит и Самого Царя, потому что Он Отец мужиков… Я скажу вам: Божье мщение будет ужасным!”
Мне рассказали, что эта вспышка священного гнева заставила всех присутствовавших буквально дрожать от страха. Госпожа Г. безпрестанно повторяла: “Господи, помилуй! Господи, помилуй!”» (Там же. С. 298-299).
Первая запись Палеолога (о новом покушении на Г.Е. Распутина) по сути дела – ответ на вторую. Ответ людей, преследовавших внешне различные цели («союзников», внутренних сторонников войны до победного конца и государственного переворота), тем, кто любил Россию, сохраняя верность Престолу и Императору.
С первых дней Великой войны французский посол пытался постоянно держать на контроле настроения Царского Друга.
В сентябре 1914 г. практически одновременно с Г.Е. Распутиным в Петроград вернулся пребывавший до этого в Европе граф С.Ю. Витте, заявивший себя противником войны. Британский и французский дипломаты были чрезвычайно обезпокоены этим возвращением. Безпокойство переросло в панику после того, как Сергей Юльевич стал открыто и притом во влиятельных кругах высказывать эти свои взгляды, а особенно после того, как стало известно о том, что этот заметный государственный деятель, не раз выступавший в зарубежной прессе с похвалами в адрес Г.Е. Распутина, завязал с ним личные контакты. (Подробнее об этом см.: С.В. Фомин «Страсть как больно, а выживу…» М. 2011. С. 290-328.)
Неожиданным подарком стала скоропостижная кончина графа в ночь на 28 февраля 1915 г. на 66-м году жизни при так до конца и не выясненных обстоятельствах. В своем дневнике президент Франции Пуанкаре записал: «Эта смерть чуть ли не имеет для Антанты значение выигранного сражения» (П.Л. Барк «Воспоминания» // «Возрождение». № 164. Нью-Йорк. 1965. С. 88).
Не исключено, что кончина С.Ю. Витте отсрочила на какое-то время убийство Г.Е. Распутина. Вряд ли «союзники» позволили бы этому мирному тандему действовать и далее, особенно в условиях, когда взгляды в русском обществе на войну существенно изменились.



Граф С.Ю. Витте на смертном одре.

Французский посол с тревогой фиксирует в своем дневнике некоторые разговоры, которые вели в салонах, клубах, учреждениях, магазинах и просто на улицах русской столицы.
(9.12.1914): Антиквар на Литейном: «…Эта война слишком долго тянется, и слишком ужасна. И потом, мы никогда не разобьем немцев. Тогда отчего бы не покончить с этим сразу? […] Вы, французы, быть может, и будете победителями. Мы, русские, – нет. Партия проиграна… Тогда зачем же истреблять столько людей? Не лучше ли кончить теперь же?» Престарелый барон Г.: «Теперь Император взбешен из-за Германии, но скоро поймет, что ведет Россию к гибели… Его заставят это понять… Я отсюда слышу, как […] Распутин Ему говорит: “Ну что, долго Ты еще будешь проливать кровь Своего народа? Разве не видишь, что Господь оставляет Тебя?..” В тот день, господин посол, мир будет близок» (М. Палеолог «Дневник посла». С. 191-193).
(20.12.1914): «До меня доходит с разных сторон, что в интеллигентской и либеральной среде высказываются по отношению к Франции с таким же недоброжелательством, как и несправедливостью. […] …Глупое обвинение: это Франция вовлекла Россию в войну, чтобы заставить вернуть себе Эльзас и Лотарингию ценою русской крови. Я, как могу, противодействую этому, но моя деятельность по необходимости ограничена и секретна. Если я слишком обнаружу мои отношения с либеральной средой, то покажусь подозрительным правительственной партии и Императору; к тому же я даю ужасное орудие в руки крайне правых реакционеров, приспешников Императрицы, которые проповедуют, что союз с республиканской Францией представляет собою смертельную опасность для Православного Царизма и что спасение может прийти только от примирения с германским “кайзерством”» (Там же. С. 197-198).
(26.11.1915): «Финансовые круги Петрограда продолжают поддерживать, через посредство Швеции, постоянную связь с Германией. […] Тезис, который активно муссируется последние несколько недель […]: мы должны принимать вещи таковыми, какие они есть. Обе воюющие стороны должны понять, что ни одна из них никогда не добьется решающего успеха и не сможет сокрушить другую. Война неизбежно завершиться соглашениями и компромиссом. В этом случае – чем скорее, тем лучше». «Господин посол, – заявил в приватной беседе с Палеологом известный металлург и финансист Путилов, – ваши доводы сводятся к тому, что время работает на нас… Хорошо! Но я не уверен, что это касается России. Я знаю своих соотечественников: они быстро устают, им начинает надоедать эта война, они более не поддерживают ее» (Там же. С. 387-388).
(16.12.1915): «“Франция позволяет России нести всё бремя войны на своих плечах”. Это обвинение, которое я периодически слышу…» (Там же. С. 405).
Что касается Г.Е. Распутина, то он был выразителем русского взгляда (причем, как мы видим, самого широкого спектра общества) на эту проблему.
Вот почему при упоминании одного имени Г.Е. Распутина лицо одного из главных виновников вовлечения России в войну, министра иностранных дел С.Д. Сазонова, «искажалось судорогой»: «Ради Бога, не говорите мне об этом человеке. Он внушает мне ужас…» (Там же. С. 120).
Всю эту международную компанию, ответственную за поддержание должного накала в запаленном ими костре войны, можно было понять: прошло не так уж много времени, а настроения русского общества уже стали меняться и отнюдь не в пользу «сердечного согласия».
Прикрываясь трескучими фразами о прогерманских настроениях, сепаратном мире, шпионаже (Дж. Бьюкенен «Моя миссия в России». С. 192) и другими подобными эвфемизмами, эти господа, по существу, страшно боялись ясного русского взгляда на намеренно запутанные ими дела.
Позднее, когда, с одной стороны, всё уже улеглось и отстоялось, а с другой, обострилось, но уже по-иному, много повидавший на своем веку писатель М.М. Пришвин сделал 3 ноября 1941 г. (когда решалась судьба Москвы) такую примечательную запись в своем дневнике: «Война 14-го года осталась морально неоправданной, значит – неоконченной, теперь – продолжение…» (М.М. Пришвин «Дневники. 1940-1941». М. 2012. С. 309).
Что касается Г.Е. Распутина, то он, как мы уже писали, никогда после того, как война уже началась, не выступал против нее открыто. Однако про себя думал так же, как и многие русские люди (о чем свидетельствуют и приведенные нами записи из дневника Палеолога). Но те, с точки зрения союзников, были не столь опасны, как человек, имевший неконтролируемый доступ к Царю и Царице. Вот почему он подлежал ликвидации, перед которой его, однако, нужно было оболгать в глазах русского общества.
Свидетельство пристального интереса М. Палеолога к Г.Е. Распутину – записи в т.н. его дневнике под 30 июля/12 августа, 30 августа/12 сентября и 21 октября/3 ноября 1914 г., увенчавшиеся личной встречей дипломата и русского мужика 11/24 февраля 1915 г., в среду, в доме «г-жи О.». Обо всем этом мы подробно уже писали в одной из книг нашего «расследования» (С.В. Фомин «Страсть как больно, а выживу…» М. 2011. С. 284-287).



Морис Палеолог.

Последнюю из описанных здесь встреч прокомментировала в свое время А.А. Вырубова: «Читая записки Палеолога, я нашла в них много вымышленного насчет разговоров, касающихся моей личности. Равным образом автор неточно передал о своем знакомстве с Распутиным. Так как свидание происходило в доме моей сестры, то я имею возможность внести существенную поправку в его рассказ. Палеолог приехал в дом сестры с княгиней Палей (belle mere [Свекровью (фр.)] моей сестры), желая с ним лично познакомиться. При свидании княгиня Палей служила переводчицей слов Распутина; после почти часовой беседы Палеолог встал и расцеловался с ним, сказав: “Voila un veritable illumine” [“Вот истинный ясновидец” (фр.)]» («Дорогой наш Отец». С. 204).
«Думая о всё возрастающем влиянии Распутина и о его пагубной деятельности в области русской политики, – пишет Палеолог под датой 17/30 мая 1915 г., – я иногда размышляю над тем, а не стоит ли союзникам попытаться использовать мистические и другие дарования этого чародея для собственного блага путем его подкупа: таким образом мы станем направлять его “вдохновения” вместо того, чтобы всегда бить тревогу по их поводу, оказываясь на их пути и проявляя безсилие перед их лицом» (М. Палеолог М. «Дневник посла». С. 301).
«Могу признаться, – замечает он далее, – что меня подмывает попытаться самому подкупить Распутина […]; но я пришел к выводу, что это было бы безполезно, рискованно и опасно. Совсем недавно я осторожно и как бы мимоходом упомянул об этой идее высокопоставленному лицу, некоему Е., который вновь в моем присутствии дал волю своему оголтелому национализму».
Среди оголтелой и, в то же время, самой обыкновенной, к сожалению, для того времени лжи пробиваются всё же крупинки правды. Этот «Е.», в частности, заявил: «Распутина подкупить нельзя. […] …Во-первых, он не хочет денег: он получает их гораздо больше, чем ему нужно. Вы знаете, как он живет. На что ему тратить деньги, кроме своей небольшой квартиры на Гороховой? Он одевается, как мужик, а его жена и дочери походят на нищенок». К тому же, по словам собеседника французского посла, Распутин «очень щедрый человек: он много отдает бедным», «в своей деревне, в Покровском, […] строит церковь» (Там же. С. 301-302).
«Распутина, – совершенно справедливо замечал современник, – строго осуждали за вмешательство в дела государственные. Но, что несомненно устанавливается самими его обвинителями, это то, что они толкали и побуждали его к такому вмешательству со стороны Распутина. Когда им выгодно было, тогда они не стеснялись в средствах, прибегая не только к поощрению вмешательства Распутина, но и к подкупу его» (Н. Студенский «Отклики пережитого» // «Иллюстрированная Россия». Париж. 1939. № 22. С. 14). Однако, как было установлено следствием самих временщиков в 1917 г., искавших, как известно, самый малейший компромат на Царского Друга, своей главной цели они никогда не могли достичь.
«Как показало обследование переписки по сему поводу, – пришел к заключению один из деятелей ЧСК В.М. Руднев, – а затем, как подтвердили и свидетели, Распутин категорически отказывался от каких-либо денежных пособий, наград и почестей, несмотря на прямые, обращенные со стороны Их Величеств предложения, как бы тем самым подчеркивая свою неподкупность, безсребренность и глубокую преданность Престолу…» (В.М. Руднев «Правда о Царской Семье и “темных силах”». Берлин. «Двуглавый Орел». 1920. С. 11).
Что уж говорить о людях посторонних, а тем более сомнительных…



Продолжение следует.

АННА ВЫРУБОВА И ЦАРСКАЯ СЕМЬЯ (19)




«Радостию друг друга обымем» (начало)
Из стихиры Пасхи.


Обер-гофмейстерина Императрицы, княгини Е.А. Нарышкина (https://sergey-v-fomin.livejournal.com/382003.html), одна из тех, кто снабжал французского посла М. Палеолога сведениями о придворных новостях, рассказала ему за завтраком 13/26 января 1915 г. о переживаниях Государыни в связи с ранением А.А. Вырубовой: «Вы знаете, что Императрица подверглась тяжелым испытаниям за последние несколько дней. И так как Она всё принимает близко к сердцу, то это не прошло даром для Ее состояния здоровья» (М. Палеолог «Дневник посла». С. 234)
«Последующие шесть недель, – писала в своих воспоминаниях Анна Александровна, – я день и ночь мучилась нечеловеческими страданиями. […] Государыня, Дети, родители ежедневно посещали меня. Государь первое время тоже приезжал ежедневно; посещения эти породили много зависти: так завидовали мне в те минуты, когда я лежала умирающая!..
Государь, чтобы успокоить добрых людей, стал сначала обходить госпиталь, посещая раненых, и только потом спускался ко мне. […] Императрица привозила мне ежедневно завтрак, который я отдавала моему отцу, так как сама есть не могла. Она и Дети часто напевали мне вполголоса, и тогда я забывалась на несколько минут, а то плакала и нервничала от всего. […]
Ее Величество приезжала по вечерам. Государь был почти всё время в отсутствии. Когда возвращался, был у меня с Императрицей несколько раз, очень расстроенный тем, что дела наши на фронте были очень плохи. Помню, как тронута я была, когда на Страстной неделе Их Величества заехали проститься со мной до исповеди» («Верная Богу, Царю и Отечеству». С. 84-85).




По вполне понятным причинам (не желая ворошить столь болезненное и уже преодоленное прошлое) Анна Александровна не писала о продолжавшемся между нею и Императрицею недоразумении, о котором не только, несомненно, хорошо помнила, но могла вновь его пережить благодаря опубликованной – практически одновременно большевиками и эмигрантами – переписке Царственных Мучеников. Но – главное – она знала итог, зафиксированный в письмах к ней Государя и Государыни, которые она хранила как великую святыню и опубликовала в приложении к своим воспоминаниям.
Возвращаясь к обстоятельствам зимы и весны 1915 г., следует понимать, что в то время проблемы всё еще существовали. После того, как жизнь Анны Александровны была уже вне опасности, оказалось, что даже катастрофа не исцелила до конца рану…
Всё сказанное находит полное подтверждение в дневниковых записях Царской Семьи и письмах.
Настроения Матери, несомненно, передались Дочерям. А.А. Вырубовой стали несколько тяготиться («Августейшие сестры милосердия». С. 69-70).
Ольга (5 января): «Ане лучше, но болит, и она нетерпелива».
Татьяна (6 января): «Были у Ани довольно долго. Очень безпокойная».
Татьяна (7 января): «Аня очень нервная, и мы у нее не сидели. У Мамá сердце очень болит…»
Но главным свидетельством событий тех дней были, конечно, письма Государыни Императору в период Его выездов в Ставку и на фронт.
(21 января): «Я постоянно буду извещать Тебя […] об Ане, называя ее А., либо “инвалидом”. Быть может, Ты иной раз в Твоих телеграммах ко Мне спросишь о ее здоровье? Это будет ей приятно, так как Твое отсутствие будет чувствительно для нее».
На это письмо Государь отреагировал незамедлительно (24 января): «Передай Мой теплый привет А.» Что касается последующих писем Императрицы, которые мы приводим далее, то примечательно, что Он ни разу не поддержал разговора о А.А. Вырубовой. Вероятно, на этот счет у Него было Свое особое мнение.




Но продолжим…
(22 января): «…В лазарете до часа посидела у Ани. Она поправилась».
(23 января): «…Посидела у Ани, – встретилась у нее с ее братом и его миловидной невестой. […] Аня спала лучше, вчера вечером 38,2, утром сегодня 37,8, но это не имеет значения, она надеется, что Ты поговоришь с Н.П. [Саблиным, старшим офицером “Штандарта”, флигель-адъютантом. – С.Ф.] о ее здоровье – думаю, что вы оба должны быть рады больше не слышать ее ворчанья».



Императрица с Дочерьми и Н.П. Саблиным (второй слева).

(24 января): «…Аня […] спала с перерывами, 37,4, вчера вечером – 38,6. Девочки вечером были в лазарете, но ей хотелось спать, а потому она не стала их задерживать. […] Утром я сделала 2 перевязки и посидела с Аней. Она всегда находит, что один час это слишком мало, и хочет Меня видеть и вечером, но Я оставалась дома из-за Бэби, и она это поняла. К тому же Я стала чувствовать такое утомление по вечерам, видеть одних страждущих становится несколько тяжело».
(25 января): «У Ани вчера ночью было 38,8, боль в ноге, спала лучше, сегодня утром – 37,3. […] Девочки зашли к ней вечером, но ей хотелось спать, а потому они посидели в другой палате».
(26 января): «…Немного посидела с Аней. У нее был куафер, чтобы распутать ее волосы. Завтра он снова придет и снова вымоет их. Зина опять больна, так что никто не в состоянии сделать это как следует. […] Она жаждет вернуться к себе домой […] Как утомительно будет это для Нас! Но, милый, Ты сразу тогда должен ей заявить, что Ты не можешь так часто ее навещать – потому что, если Ты сейчас не проявишь твердости, у нас опять пойдут истории, любовные сцены и скандалы, как то было в Крыму, – сейчас, на том основании, что она безпомощна, она надеется получить больше ласки и вернуть былое. Ты с первого же момента удержи всё в должных границах, как Ты это делал теперь, – чтобы этот несчастный случай принес пользу и привел к благоприятному результату. Ей сейчас значительно лучше и в моральном отношении».
(27 января): «Она опять толкует о переезде к себе домой. Предвижу, как тогда сложится Моя жизнь! Вчера вечером Я в виде исключения зашла к ней и хотела позже немного посидеть с офицерами, что Мне раньше никогда не удавалось, Она всецело поглощена тем, насколько она похудела, хотя Я нахожу, что у нее колоссальный живот и ноги (и притом крайне неаппетитны), – лицо ее румяно, но щеки менее жирны и тени под глазами. У нее бывает масса гостей; но, Бог Мой, как далеко она от Меня отошла со времени ее гнусного поведения, особенно осенью, зимой и весной 1914 г. – Всё потеряло для Меня прежнюю цену – она постепенно уничтожила это интимное звено в течение этих последних четырех лет, – Я не могу чувствовать Себя свободно с ней, как то было раньше, – хотя она уверяет, что очень Меня любит, Я знаю, что эта любовь теперь очень ослабела и всё обращено на нее – самое и на Тебя. Будем осторожны по Твоем возвращении».
(28 января): «У Ани легкие снова в хорошем состоянии, но она слаба, у нее головокружение, а потому ее велено кормить каждые два часа. Я Сама покормила ее. Она съела обильный завтрак, больше нежели Я могу съесть. Я подарила ей два кратких жития святых. Я думаю, это будет ей на пользу, наведет ее на размышления и заставит хоть временно не думать о себе самой, чего Я усиленно добиваюсь».
Судя хотя бы по приведенным отрывкам из двух последних писем, чисто женское Государыне было не чуждо. Недоразумение, безусловно, имело место, но, кажется, всё было преувеличено воображением…
Этот трагический разлад не мог, конечно, не тревожить Григория Ефимовича. «Мой отец, – пишет Матрена Распутина об Анне Александровне, – высоко ценил ее […] Он даже не раз защищал её перед Императрицей» («Дорогой наш Отец». С. 76).




(29 января): «…Аню видела только мельком. Наш Друг приходил туда, так как Он захотел Меня повидать. […] Ане лучше, но у нее неважное настроение, – Я Сама кормила ее, так что она питается как следует и вполне прилично высыпается».
Тон Государыни после ее беседы с Г.Е. Распутиным на некоторое время меняется.
(30 января): «Утром Я была на чудном молебне перед иконой Знам[ения], – затем сделала множество перевязок, а также посидела с Аней. […] Ее горло много лучше, 37,1, – но вчера ночью было 38,5, неизвестно почему. Не пошла к ней, слишком была утомлена. Она говорит чуть слышным голосом и весьма мрачна, бедняжка, – едва открывает рот, разве только для еды, ест она исправно. Ее бедная спина снова в пролежнях. Сегодня уже 4 недели, как она лежит».
(31 января): «Аня с нетерпением ждет Твоего возвращения. Она, действительно, очень похудела. Теперь, когда она лучше сидит, это более заметно».
Дело было, разумеется, не в том, что А.А. Вырубова сидела, а в слове и молитве Царского Друга.
Следующая группа записей относится к периоду после возвращения Государя в Царское Село, имевшего место 2 февраля. Августейшие сестры милосердия. С. 81-83
Ольга (2 февраля): «Долго сидели с Аней, ей лучше, и веселая».
Ольга (3 февраля): «Вечером мы 4, Папа и Мама к нашим. Аня именинница».
Царь (3 февраля): «После обеда посетили Аню и раненых».
Царь (8 февраля): «Вечером были у Ани и у всех раненых».
Татьяна (9 февраля): «Завтракали 5 с Папá, Мамá и князем Юсуповым. […] Обедали с Папá и Мамá. После поехали 3 к Ане. У нее сидели, потом с офицерами. Всех обошли».
Царь (10 февраля): «Вечером были у Ани в лазарете».
Ольга (18 февраля): «Заехали к Ане [15 февраля А.А. Вырубова, напомним, вернулась из лазарета к себе домой. – С.Ф.] за Мама и в лазарет. […] Вечером с Папá и Мамá к Ане».
Царь (21 февраля): «Посидел у Ани».
Царь (23 февраля): «Вечером читал и затем посетил Аню».
Царь (27 февраля): «Вечером читал. Провели полчаса у Ани с Григорием».
28 февраля Государь выехал в Ставку, где пробыл до 11 марта.




Последующие события показали, что Государыню отпустило не до конца. Такого рода настроения передает мемуарная запись А.И. Спиридовича: «…Вырубова еще больше раздражала своими капризами и претензиями» (А.И. Спиридович «Великая война и Февральская революция, 1914-1917 гг.» Т. I. С. 95). Из контекста воспоминаний вытекает, что слова эти относятся к положению дел после возвращения Царя из Ставки 2 февраля. Но приведенные нами дневниковые записи Государя и Его старших Дочерей не содержат даже и намека на раздражение…
Из приведенных нами далее отрывков из писем Государыни, видно как Она боролась Сама с Собой и как тяжело Ей это давалось. Но обретение достойного плода предполагало, что Она Сама должна была всё это выстрадать
(28 февраля): «Вечером мы пойдем к Ане. Она находит, что Я слишком мало бываю с ней, желает, чтобы Я с ней подольше сидела (и при том наедине), но нам почти не о чем говорить, не то, что с ранеными».
(2 марта): «Вчера мы провели вечер с Аней – Шведов и Забор[овский] тоже».
Упомянутые офицеры Собственного ЕИВ Конвоя были весьма близки Царской Семье и Анне Вырубовой. Они сыграли заметную роль в дни переворота, не раз фигурируют в письмах Царственных Мучеников и дневниках.
Благодаря недавней случайной находке в Ессентуках мы обладаем фотографиями конвойцев того времени, запечатленными вместе с Членами Царской Семьи.
В августе 2018 г. во время ремонта одного из домов на чердаке за одной из балок был обнаружен старый конверт с семью фотографиями и двумя открытками, подписанными Августейшими Особами офицеру Конвоя Анатолию Семеновичу Федюшкину, которому, как выяснилось, удалось выжить: он благополучно скончался в 1958 г. в Сан-Франциско.

https://etokavkaz.ru/istoriya/foto-iz-pozaproshloi-strany
Иная судьба была у его товарищей, запечатленных с ним на найденных снимках, упомянутых Царицей в письме, проведших с Ней и Ее Дочерьми вечер 1 марта 1915 г. у Анны Вырубовой в ее «маленьком домике» в Царском Селе.


Великие Княжны Мария, Анастасия и Ольга Николаевны. В нижнем ряду офицеры Собственного ЕИВ Конвоя Михаил Алексеевич Скворцов, Анатолий Семенович Федюшкин, Александр Константинович Шведов и Виктор Эрастович Зборовский.

Уроженец станицы Григориполисской, Лабинского отдела, Кубанского Казачьего Войска Александр Константинович Шведов (1888–после 1917), сын полковника, окончил Сибирский кадетский корпус (1905) и Константиновское артиллерийское училище (1908). В чине хорунжего в 1911 г. поступил на службу в Конвой. С 1917 г. подъесаул. Состоя при Императорской главной квартире, в мартовские дни 1917 г. он находился в Царской Ставке. Замучен большевиками в тюрьме.


Великая Княжна Ольга Николаевна с хорунжим А.К. Шведовым.

Подъесаул Собственного ЕИВ Конвоя Виктор Эрастович Зборовский происходил из казаков станицы Ладожской Кубанской области. Окончил 3-й Московский кадетский корпус (1907) и Николаевское кавалерийское училище (1909). В 1912 г. был переведен в Царский конвой; командовал взводом Л.-Гв. 1-й Кубанской казачьей сотни
Участник Великой войны. Георгиевский кавалер. Награжден Золотым Георгиевским оружием (4.10.1916). Сотник. В мартовские дни 1917 г. был при Государыне, Наследнике и Царских Детях в Царскосельском Александровском Дворце. Состоял в переписке с Царственными Узниками.
Во время гражданской войны воевал в Добровольческой армии. Участник Ледяного похода в составе конного отряда полковника Кузнецова. Служил в Кубанском гвардейском дивизионе (лето 1918). Есаул (26.1.1919). Полковник (весна 1919). Командовал названным дивизионом под Царицыном. Командир бригады в дивизии генерала Крыжановского (июль 1919). Начальник Кавказской горской дивизии (дек. 1919). Служил в конвое главнокомандующего Вооруженных сил Юга России (фев. 1920). Назначен командиром этого конвоя (март 1920). Участвовал в Кубанском десанте (авг. 1920). Тяжело ранен.
В ноябре эвакуирован в составе Русской армии на о. Лемнос, где был командиром Кубанского гвардейского дивизиона (лето 1921). Генерал-майор (1921). Начальник Кубанской казачьей дивизии в Югославии (осень 1925).



Главнокомандующий барон П.Н. Врангель и командир Кубанской казачьей дивизии генерал-майор В.Э. Зборовский.

Во время второй мiровой войны генерал Зборовский сражался в рядах Русского корпуса в Сербии.
Командир 1-го казачьего полка (23.10.1941). Был смертельно ранен в живот в бою под Ново-Село (26.9.1944). Награжден германским Железным крестом 2-го класса. Скончался от ран в Граце (Австрия) 9 октября; был похоронен на местном военном кладбище.



Виктор Эрастович Зборовский: в годы гражданской войны и в Русском корпусе.

Имя Виктора Эрастовича Зборовского попытались увековечить в Москве, поместив его имя на установленной в 1998 г. памятной доске «Вождям Белого движения и Казачьим атаманам» внутри церковной ограды храма Всех Святых на Соколе.



Доска, однако, простояла недолго. Красные патриоты и молодежные организации сначала обратились в прокуратуру с требованием убрать памятник, а затем под покровом ночи просто разбили его, надеясь на безнаказанность со стороны властей, что и подтвердилось впоследствии…




Продолжение следует.